– МЕЛОДИ! – Он не бежал. Он рухнул к настилу. Огромные, сильные руки вырвали меня из гнезда, из обоев и пыли одним движением, прижали к груди так крепко, что кости затрещали, а воздух с хрипом вырвался из легких. Он целовал мои грязные щеки, лоб, макушку, его губы дрожали, бормотание было прерывистым, бессвязным: – Боже... Доченька... Крошка моя... Солнышко... Жива... – Потом он оторвался, держа меня на расстоянии вытянутых рук. Его лицо стало строгим, почти грозным, глаза сверкнули гневом: – Мы с ума чуть не сошли! Мать чуть не умерла от страха! Ты... Ты...! – Но гнев растаял, как дым. Сменился такой мукой, такой немой мольбой и облегчением, что я снова разрыдалась, захлебываясь слезами и соплями. Он снова прижал меня, крепче прежнего, его голос срывался: – Прости... Прости папу... Я не хотел кричать... Не убегай! Никогда! Не смей! Мы тебя любим! Больше жизни! Больше всего на свете! Ты слышишь? ЛЮБИМ!

Я не могла говорить. Ком в горле был огромным, горячим. Но я сделала то, что требовало мое маленькое, измученное сердце: молча обхватила его шею своими ручонками, вцепилась мертвой хваткой, прижалась мокрым, грязным лицом к его груди. Чувствовала бешеный стук его сердца – гулкий, быстрый, живой. Это был ответ. Самый честный. Самый главный.

Он встал, не выпуская меня из объятий, как величайшую драгоценность, которую едва не потерял навсегда. Шагнул к выходу. Шел быстро, мощно, его шаги гулко отдавались в ночной тишине окраины, разгоняя мрак. Я не видела дороги. Только чувствовала: его крепкие руки, тепло его тела, стук его сердца под ухом. Истощение, стресс, слезы – все навалилось разом. Веки стали свинцовыми. Я засыпала. Прямо на ходу. В его объятиях. Впервые за долгие, страшные часы – в абсолютной безопасности. Шелест листьев под его сапогами, мерный гул шагов, знакомый запах корицы, дыма и него... И его шепот. Тихий. Глубокий. Как клятва, произнесенная прямо над моим ухом:

– Люблю тебя... Моя девочка... Моя Мелоди... Доченька. Сильно... Очень-очень сильно... Никто не посмеет тебя обижать... Никто и никогда... Я положу весь мир к твоим ногам... Весь... Только будь с нами... Не уходи... Никогда не уходи...

Я не слышала конца. Сон – глубокий, темный, целительный – уже унес меня. Но последние слова, как теплые камни, упали в самую глубину моей израненной, сомневающейся души. Мир у ног? Мне не нужен весь мир. Мне нужны только эти руки. Этот голос. Этот запах. Этот... ПАПА. И МАМА, которая ждет. И даже этот странный, древний, вымогающий эклеры кот с зелеными глазами. Мой рай, оказалось, не рухнул. Он просто дал трещину, но его стены, его основа – любовь – стояли нерушимо. И я больше не хотела бежать. Никогда. В этих руках было мое место. Мой дом. Мое настоящее. И я – Катарина и Мелоди в одном лице, наконец это поняла.

Шесть лет. Шесть лет в этом теле. Шесть лет, которые начались с молока, стыда и леденящего страха, а подошли к концу… шариками. Миллионами разноцветных, дурацких, прекрасных шариков, заполонивших проклятый «Солнечный Лучик» до самого потолка. И знаете что? Я почти… почти буду по нему скучать. Почти.

Родительский адреналин:

Кто ждет выпускного больше – я или мои безумные, обожаемые родители? Вопрос философский. Я жду конца компота забвения и вечных битв за совок. Они же… Они носятся по садику, как ураган любви и паники. Катя (моя мамулечка, сияющая в моем бывшем теле, которое теперь выглядит на сто процентов ее) пытается приклеить отваливающийся бантик к волосам плачущей эльфийки. Далин (мой папа-гора, бывший презренный жених, нынешний источник храпа и абсолютной безопасности) пытается надуть шар размером с небольшого дракончика. У него красное лицо, он пыхтит, шар свистит, а воспитательница в ужасе прикрывает уши. Я сижу на своем стульчике, стараясь не смеяться (внутри, конечно), и думаю: «Боги, они прекрасны в своем безумии». Они вложили в этот выпускной столько энергии, что хватило бы на небольшое заклинание мирового масштаба. Подарки? Гора. Торт? Размером с колесницу. Их любовь… она материальна. Ее можно потрогать, как эти шарики, вдохнуть, как запах свежей выпечки от Кати, ощутить, как крепкие объятия Далина.

Год перемен:

После той ночи в заброшке… многое изменилось. Мою кроватку, например, перенесли прямиком в их спальню. Потому что моя мамулечка, узнав, где я пряталась, чуть не поседела (в моих бывших волосах!) и теперь боялась, что я испарюсь, как дым, если выпустят из виду. Мило? Безумно. Неудобно? Еще как! Потому что папа-гора храпит. Не просто посапывает. Он ХРАПИТ. Как спящий дракон с заложенным носом. Это адская пытка для бывшей графини с чутким сном. Но… я терпела. Потому что, просыпаясь среди ночи от этого «концерта», я видела их. Катю, прильнувшую к Далину, его руку, защитно лежащую на ней. И меня. Их маленькую крепость, спящую рядом. И чувствовала: я дома. По-настоящему.

Я для себя окончательно приняла: Далин – мой отец. Не бывший жених. Не дракон, которого презирала. Отец. И звезды ему в руки – он чертовски хорош в этой роли. Он учит меня (немую!) различать породы драконов по силуэтам в небе, качает на коленях, рассказывая байки о своих приключениях (немного приукрашенные, я чувствую), и его янтарные глаза светятся такой гордостью, когда я что-то делаю хорошо, что аж дух захватывает. Он мой щит. Моя гора. Мой папа.

А Катя… Моя мамулечка в моем старом теле. Это до сих пор немного сюрреалистично. Смотреть на свои бывшие черты, оживленные ее безграничной любовью, теплом, смехом. Ее любовь – это океан. Теплый, ласковый, всепринимающий. Она целует мои шишки после падений, вяжет ужасные, но теплые шарфы, читает сказки, вкладывая в них всю душу, и ее сияние… оно настоящее. Оно исходит изнутри. Из нее. И я знаю теперь, что значит быть любимой. По-настоящему. Без условий. Без ожиданий магических подвигов.

Пустышка? Какая пустышка?

Никто. Ни разу. Ни единым словом, взглядом, намеком. Ни папа, ни мама, ни даже самый дерзкий дракончик в садике не напомнили мне о том дне в Зале Истины. Маги? Да, меня еще водили. Не раз. «А вдруг ошибка?», «А вдруг потенциал проснется позже?». Маги разводили руками, бормоча что-то о «уникальном случае», «необъяснимой пустоте». Но я уже не искала в их глазах презрения. Потому что видела глаза родителей. И их любовь… она казалась только сильнее после каждого такого визита. Как будто моя «пустота» делала меня в их глазах еще более хрупким и драгоценным сокровищем, которое нужно защищать вдвойне. Непонятно, куда уж больше, но их сердце, видимо, бездонно.

И вот он. Выпускной. Все очень красиво. Слишком красиво для места, где я когда-то сражалась за совок. Детишки (маги и дракончики) в нарядных платьицах и костюмчиках неуклюже танцуют вальс. Родители… плачут. Все. Даже суровые на вид маги-отцы утирают украдкой слезы. Даже мой папа-гора! Он стоит, обняв мою мамулечку, его могучее плечо – ее опора, а сам… да, он ревет! Тихо, но его мощная грудная клетка вздрагивает, а он уткнулся лицом в ее волосы. Катя гладит его по спине, улыбаясь сквозь слезы. Картина достойна полотна: «Дракон, побежденный умилением».

А потом… моя очередь. Фортепиано. Мой островок. Мой голос. Я играю. Не чужое. Свое. Мелодию, которую сочинила сама. В ней – все. Весь страх, вся надежда, вся благодарность. Первые аккорды – как капли дождя после засухи. Поток – как река их любви. Громкие, радостные пассажи – смех Далина. Нежные, переливчатые – прикосновения Кати. И финал… тихий, светлый, как утро после страшной ночи. Как обещание. Как «спасибо». За шанс. За любовь. За новую жизнь. Я играю для них. Только для них.

Когда последний звук затихает, в зале – тишина. А потом – взрыв аплодисментов. Но для меня важны только двое. Они смотрят на меня. Глаза Кати – два озера счастья. Глаза Далина – янтарные солнца, полные такой гордости и любви, что мне кажется, я сейчас взлечу. Он поднимает большой палец вверх. Ее рот шепчет: «Моя умничка!». Рай. Просто рай.