Дверь с треском распахнулась. Мама выбежала на террасу, ее лицо было белым от ужаса, одна рука инстинктивно обхватывала огромный живот, другая пыталась прикрыть уши от оглушительного рева.

– Далин! Игги! Прекратите! – ее крик, усиленный магией или просто материнской яростью, ненадолго перекрыл драконьи вопли. Она повернулась ко мне, стоявшей как вкопанная посреди газона. – Мелоди! Что случилось?!

Я тряхнула головой, пытаясь собраться. Моя собственная тревога сменилась холодным страхом перед этой неконтролируемой яростью самых близких людей.

– Я... я не знаю, мам! – крикнула я в ответ, честно. – Я только приехала!

Игги, видимо, услышав мамин голос или почувствовав ложь в моем запахе (о, запах!), спикировал вниз. Он приземлился в нескольких шагах, грозно топая когтистой лапой, и с громким шипением вернул человеческий облик. Его лицо, обычно озорное и открытое, было искажено обидой и гневом. Он смотрел на меня не как на сестру, а как на предательницу.

– Твой запах! – выпалил он, его голос дрожал от детской ярости и непонимания. Он ткнул пальцем в мою сторону. – Его больше нет! Он... он закрыт! Пропал!

Мама ахнула, резко прикрыв рот рукой. Ее глаза, огромные и полные шока, уставились на меня. В них мелькнуло понимание, куда более страшное, чем ярость драконов. Понимание того, что значит этот пропавший запах для драконьей семьи.

– Мелоди... – ее голос был тихим, но резал, как лезвие. – Кто он? Кто скрыл твой запах? Кто твой... сродненный?

Ее лицо стало не просто белым – оно выглядело высеченным из мрамора. Рука, прикрывавшая рот, дрожала. В ее глазах, обычно таких теплых и мудрых, мелькнул первобытный страх, знакомый по древним легендам о потерянных душах. Она поняла, что ее «Буря» больше не принадлежит им полностью.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Запах! Конечно! Как я могла забыть!» Для драконов обоняние – целый мир. Запах «одиночества», незанятости, открытости – он был моей визитной карточкой для семьи. И Древо... оно не просто связало меня с незнакомцем. Оно скрыло мой запах от других драконов, обозначив меня как «занятую», как связанную истинным сродством. Для папы и Игги это было не просто изменой – это было стиранием части меня самой, моей принадлежности к их стае. Физическим доказательством, что я ускользнула в чужой мир.

«Ой-ей», – пронеслось в голове, холодной волной страха. «Папа меня убьет. В прямом смысле».

Слова Игги ударили, как ножом под ребро. «Пропал!» Не «изменился», а пропал. Как будто та часть меня, что была открыта для них, для семьи, просто испарилась. Я инстинктивно втянула воздух носом, пытаясь уловить свой старый запах, но... ничего.. Только легкий аромат духов, пыль дороги и... что-то новое, неуловимое, сладковато-терпкое, исходящее от самой Печати. Чужое. Это осознание было страшнее папиного пламени. Я физически ощутила эту потерю, эту отрезанность. И глядя в полные слез и предательства глаза брата, поняла – он прав. Для них я уже не та.

Я собрала всю свою волю, глядя в полные шока и вопроса глаза матери и в обжигающе-обиженные – брата. Наверху папа выл, и очередной столб пламени осветил темнеющее небо.

– Мам, – сказала я, мой голос дрожал, но я старалась говорить четко, глядя прямо в глаза маме, – я честно не знаю. Я не видела его лица. Не знаю, кто он. Я... я даже имени не знаю.

Тишина после моего признания была громче любого рева. Мама не шевелилась, лишь ее пальцы впились в ткань платья над животом. В ее глазах бушевала буря: страх за меня, за будущего ребенка, ужас перед неизвестностью этого «сродненного», горечь от разрыва и беспомощная ярость на мужа за его неуправляемость.

Игги шмыгнул носом, отвернувшись к темным кустам, его маленькие плечики подрагивали – он плакал, стараясь этого не показать. А над всем этим, как саундтрек к апокалипсису, продолжалась папина агония. Каждый удар его крыльев о воздух, каждый новый столб пламени, рвущийся к звездам, был криком отца, потерявшего дочь в самом буквальном, драконьем смысле.

Золотая Печать жгла кожу, напоминая, что побег невозможен. Я стояла посреди рушащегося мира, связанная по рукам и ногам невидимыми нитями с призраком из леса, а моя настоящая семья горела в огне собственной ярости и боли из-за меня.

Маме удалось уговорить папу спуститься, но цена была видна в его глазах – огромная, бездонная боль, которая заставила его могучую фигуру казаться внезапно ссутулившейся. Он стоял твердо на ногах и смотрел на меня. Не с гневом, который бушевал минуту назад в небе, а с потерянностью раненого зверя, с немым вопросом, на который он боялся услышать ответ.

– Папа... – начала я, мой голос дрожал.

Папа только помотал головой. Словно сам звук причинял ему боль. Он сглотнул, его горло работало с усилием.

– Кто он? – спросил он хрипло, почти шепотом. Этот вопрос был не о таинственном незнакомце. Это был вопрос о пропавшем запахе, о разорванной связи, о дочери, внезапно ставшей чужой в самой своей сути.

Я поджала губы, собираясь с духом.

– Я не знаю, пап. Честно. Он был в длинном темном плаще, с глубоким капюшоном. Лица я не видела. Ничего.

Папа замер. Потом его рука резко впилась в собственные волосы, сжимая их в кулак. Из его груди вырвался не крик, а стон – низкий, полный отчаяния и бессилия.

– О, святые боги! – простонал он и, резко развернувшись, вбежал в дом, оставив меня и маму на пороге кабинета.

Мама бросила мне полный страха взгляд – страх не за себя, а за их семью, за ту любовь, которую они так бережно строили. Я не хотела это терять. Никогда. Мама поспешила за мужем.

Папа сидел в своем кресле у потухшего камина. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в пустоту, лицо было бледнее лунного света, падавшего из окна.

Мама подошла, осторожно положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, затем медленно повернул голову. Увидев ее, ее округлившийся живот, что-то дрогнуло в его застывших чертах. Он слабо улыбнулся, потянул ее к себе, обнял одной рукой. Другую руку положил на живот.

– Пожалуйста, – прошептал он, прижимаясь губами к ее животу, – родитесь мальчиками. Я больше такого не переживу. Никогда.

Это было одновременно смешно и бесконечно грустно. Смешно – потому что он просил то, на что не мог повлиять. Грустно – потому что это был крик души сломленного страхом отца.

Мама погладила его по голове, потом обернулась к дверям, где стояла я, замершая в нерешительности.

– Проходи, солнышко, – сказал папа неожиданно спокойно. Голос был тихим, усталым, но без прежней ярости. – Садись. Рассказывай. Все.

И я рассказала. Все. С самого начала. С того дня, когда Катарина Вейлстоун появилась на свет в теле их дочери Мелоди Игниус. О том, как не могла принять себя в новом теле. О том, как училась любить. О том страхе в зале истины, когда огласили результат. Что она пустышка, снова! Как решилась на побег, чтобы не мешать им жить. О том, как она безмерно полюбила их – и Катю, ставшую ей матерью, и Далина, который был «отвратительным женихом», но самым преданным, безумным, любящим отцом на свете. О том, как она смирилась со своей новой жизнью, полюбила ее всем сердцем. О том, как она решила с Крис просто посмотреть на легендарное Древо, а оно... связало ее с человеком, стоявшим по другую сторону. С человеком в капюшоне, который убежал, оставив ее в полном неведении.

Мама Катя сидела, словно окаменевшая. Ее рука так и не опустилась с губ. Слезы катились по щекам молча, оставляя блестящие дорожки. В ее глазах мелькали обрывки воспоминаний: первая улыбка Мелоди-младенца, ее детские объятия, упрямый блеск в глазах подростка... И наложившееся на это – призрак Катарины Вейлстоун, той самой девушки, чье тело она теперь занимает. Как смешались эти образы? Как не заметила? Ощущение, что земля уходит из-под ног, было не метафорой. Папа Далин... он перестал дышать. Буквально. Его грудь не двигалась. Лицо стало не просто бледным – пепельно-серым, как потухший уголь. Только белые костяшки пальцев, впившихся в дерево кресла, выдавали чудовищное напряжение. Он напоминал статую, изваянную из боли и абсолютного непонимания.