Мать-Предательница: каждое утро – битва. Катя, сияющая и неумолимая, как восходящее солнце, вела меня к этим проклятым дверям. «Там же весело, солнышко! Друзья! Игры!» – лгала она голосом моего прошлого тела. Я цеплялась за косяк, выражая протест всем телом – немым, но отчаянным. Я видела тень вины в Катиных глазах, но та была непреклонна: «Социализация нужна, Мелоди». Социализация? Больше похоже на школу выживания среди мелких магов-садистов!
Отец-Спаситель: но вечер... Вечер был священен. Ровно в пять появлялся ОН. Далин. Папа-Гора. Его шаги гулко отдавались в коридоре «Лучика», заставляя воспитательницу нервно поправлять прическу. Он входил, заполняя собой пространство, пахнущий корицей, дымом и спасением. Его янтарные глаза находили меня мгновенно, даже если я пряталась за самым толстым дракончиком. «Буря моя!» – его голос разгонял остатки ужасов дня. И я бежала. Сломя голову. Забыв про гордое молчание, забыв про все. Просто бежала в его широко распахнутые объятия. Он подхватывал меня, подкидывал вверх (мир на миг становился невесомым и безопасным), прижимал к груди. «Как мой генерал песочных войн?» – шептал он мне на ухо, и я, забывшись, тыкалась носом в его теплую шею. Рай. Абсолютный. Запах отца, его смех, его сила – лучшая награда за выживание в «Лучике».
Музыка – мой истинный голос:
Единственное светлое пятно в этом принудительном «веселье» – старое, немного расстроенное пианино в углу музыкального зала. Оно стало моим убежищем. Стоило пальцам коснуться клавиш, как мир «Лучика» исчезал. Вместо визга детей – музыка. Глубокая, мощная, моя. Музыкальный руководитель, магичка с огромной родинкой на носу, плакала от восторга после первого же моего «концерта» для неблагодарной аудитории (дракончики хотели печенье, а не «Лунную сонату»). «Гений! Невероятный слух! Чувство!» – восторгалась она. Я давала «концерты». Сидела за роялем, такой маленькой, что мои ноги не доставали до педалей, и из-под моих пальцев лились сложные, взрослые мелодии. Горечь прошлой жизни. Гнев. Мирная грусть. И проблески надежды. Музыка была моим криком, молитвой, единственной правдой, которую я могла излить без слов. Родители, приходя на утренники (Далин гордо выпрямившись, Катя, плача в три ручья), слушали, затаив дыхание. В эти моменты я почти верила, что я – не обуза. Что я могу быть чем-то.
А еще был Тенебрис. Мамин кот. Древний, как пыль под диваном, и мрачный, как грозовая туча. Он продолжал свою политику «эклерного рэкета». Раз в два дня – зеленая пристальность глаз, немой укор, и я тащила ему дань: эклер, кусок торта, ложку сгущенки. Он принимал с достоинством фараона. Я была уверена – он презирает меня. Видит во мне слабую, плачущую (внутренне) девчонку, недостойную его древней мощи. Но иногда... Иногда, когда в «Лучике» особенно назойливый дракончик пытался отнять у меня куклу (подарок Далина!), Тенебрис «случайно» оказывался под ногами у обидчика. Раздавалось шипение, похожее на рвущуюся ткань пространства, и дракончик в ужасе ретировался. Или когда воспитательница пыталась влить в меня очередную порцию Компота Забвения, кот «неловко» опрокидывал чашку. Я списывала это на его вредность. Но Катя как-то сказала Далину: «Тенебрис к Мелоди совсем привязался. Раньше так только ко мне ходил». Далин хмыкнул: «Буря нашла подход. Эклерами». Мелоди фыркнула мысленно: «Привязан? Он меня терпит за взятки!»
И вот, после всех битв за совки, побегов от компота, триумфов за роялем и выплат Тенебрису, я стояла здесь.
Передо мной распахнулись огромные, резные двери Зала Истины Астрала. Воздух ударил в лицо – озоном, пылью веков и чем-то невыразимо чистым, от чего мурашки побежали по коже, а волоски на руках встали дыбом. Я впилась ноготками в теплую, шершавую ладонь Далина. Его другая рука, тяжелая и защищающая, лежала на плече Кати – женщины в моем старом теле, сегодня особенно бледной, с тенью той же леденящей тревоги в моих серо-голубых глазах. Даже кот, наш древний, всевидящий страж, остался дома. Слишком много чужих глаз, слишком святое место для его темной натуры.
«Зал Истины Астрала. Регистрация и Верификация Стихийного Потенциала».
Фраза прозвучала как приговор. Воплощение мощи и холодной тайны. Зал подавлял. Огромный, круглый, он гулким эхом отдавал каждый шорох. Мой взгляд, против воли, рванулся вверх, к куполу, изображавшему не просто ночное небо, а саму Вселенную, пронизанную жилами магических потоков – северными сияниями космического масштаба. Бесконечность в каменной ловушке. В нишах стен замерли статуи из сгущенного света: титан Земли (непоколебимый, как Далин в гневе), танцовщица Ветра (изящная и смертоносная), воин Огня (ярость, которую я так и не познала), дева Воды (глубина, скрывающая бездну) и... та, окутанная молниями. Загадка. Все они смотрели сверху. Судьи. Палачи. На ярусах лож – шепот, шелест шелка, десятки, сотни глаз. Давили. Я прижалась к ноге Далина, чувствуя, как его ладонь, всегда такая уверенная, чуть влажнее обычного. «Он волнуется. За меня». От этого, ком в горле стал размером с яблоко.
Центр. Сердце зала. Источник Астрала. Сгусток чистейшего золотисто-белого света, пульсирующий в воздухе, как живое сердце божества. От него тянулись теплые, ласковые лучи-щупальца, трепетавшие в поисках… отклика. Энергия омывала кожу легким покалыванием, обещала чистоту и мощь. Мощь, которой у меня никогда не было. Только вакуум. Вечный позор.
– Мелоди Игниус? – Голос главного регистратора, мага в синих робах цвета ледяной глубины, гулко отозвался под сводами. Далин мягко подтолкнул меня вперед. Нежный толчок к эшафоту.
«Все повторяется». Фраза-кинжал вонзилась в висок. Словно меня снова поставили на ту самую арену позора, только теперь в теле другого ребенка, перед лицом отца, который меня любил, и матери, которая была моей прошлой плотью. Я сделала шаг. Еще один. Камень пола леденил босые ступни. Шепот на трибунах замер. Все смотрели. Ждали чуда от дочери Далина, Легенды, и Катерины, чуда, перевернувшего магические догмы. Ждали сверкающего фейерверка стихий.
Я замерла под светящимся сердцем Источника. Его пульсация билась в такт моему собственному, бешеному ритму. Лучи-щупальца заколебались, потянулись. Теплые, ласковые, невесомые. Обвили меня, как солнечные лучи. Покалывание усилилось, стало вибрацией, гулом в костях. Я зажмурилась, вцепившись в подол своего лучшего платьица (Катя выбирала с такой любовью!). «Пожалуйста. Хоть искру. Хоть слабый огонек. Не дай им увидеть Правду. Не убивай Рай».
Источник Астрала замер. Пульсация замедлилась. Гробовая тишина в зале стала осязаемой, давящей. Внутри меня – только знакомый, леденящий вакуум. Пустота. Затем, в сияющем сгустке, заплясали тени. И… все.
Пустота.
Абсолютная, всепоглощающая. В Источнике. В моей душе. В зале.
Энергия успокоилась, вернувшись к размеренному дыханию. Лучи отступили. От меня. От пустышки.
Тишину разорвал негромкий, но ледяной вздох разочарования с трибуны. Шепот. Нарастающий, как рой ядовитых ос. «Ничего?..» «Пустота?» «Но как?.. Ее же мать…» «Далин…» «Бесполезная…»
«Пустышка».
Слово-нож, знакомое до боли, вонзилось в самое нутро. Моя собственная мысль, заглушающая шепот. «Все повторяется. Сейчас. Сейчас я увижу это. В его глазах. В ее глазах. Отвращение. Стыд. Холод. Как тогда. Как всегда». Рай треснул с оглушительным грохотом обрушившихся небес. «Я не переживу этого». Не переживу их разочарования. Не переживу второго круга ада, особенно от них.
Я резко дернула головой. Взгляд, острый от ужаса, мельком поймал Далина. Его лицо – белое, как погребальный саван. Глаза – огромные, янтарные, полные… паники. Не за репутацию. За меня. Это было хуже всего. Рядом Катя вскрикнула, прикрыв рот моей старой рукой. Ее страх был физическим, острым, режущим воздух.
«Этого достаточно». Инстинкт, выкованный годами унижений Катарины Вейлстоун, сработал мгновенно. Приказ был ясен: БЕЖАТЬ. Не от зрителей, а от них. От боли, которую я им причинила. От разочарования, которое придет следом. От потери света в их глазах. Надо бежать, пока они еще чуть-чуть любят ту меня, которой я была до этой секунды. Пока память обо мне не запятнана позором «пустышки». Надо исчезнуть, оставив им только хорошее. «Храните это. Пожалуйста. Храните любовь ко мне чистой. Я не переживу, если увижу, как она умирает».
