— Ты спрашивала о связи звезд, гомункула и Тени, — веско сказал герцог, — ответ на это — алхимия. Но не та, что служит шарлатанам для обмана толпы. Алхимия — это язык, на котором само мироздание записывает свои тайны.

Он подвел Анну к закопченному тиглю.

— Все есть соединение и разделение, — сказал герцог, бросая внутрь кусок свинца, — Это грубая материя, первичный хаос. Но дай ему огня… — он указал на горн, — и свинец станет податливым, хаос превратится в потенциал. Таков первый принцип.

Затем он двинулся к причудливому аппарату, где жидкость, похожая на расплавленное серебро, перегонялась из одной колбы в другую.

— Второй принцип — разделение. Отделить чистое от нечистого, сущность от шелухи, — герцог указал на мутный осадок, копившийся на дне. — Это не грязь, оно просто не нужно в данных условиях. Но брось этот «шлак» в иной процесс и он может стать основой. Нет ничего лишнего, есть лишь неверное применение.

Анна слушала, затаив дыхание, и лаборатория, прежде бывшая собранием диковинных и пугающих предметов, превратилась в мастерскую, в которой сама она из любопытной гостьи становилась полноправной хозяйкой.

Все было связано, все подчинялось единым законам.

— А теперь вспомни того, кто скрыт за дверью, — герцог кивнул в сторону потайного хода,— Что он есть с точки зрения этих принципов?

Анна задумалась.

— Он… был соединением, — медленно произнесла она. — Из многих частей создано нечто единое. Но он нечист. И в нем нет… гармонии.

— Верно! — воскликнул герцог, — Он — незавершенная трансмутация, расплавленный свинец, который так и не стал золотом. Ритуал, который мы задумали с твоим отцом, — это конечная стадия. Растворение старой, чужеродной воли… Тени… и соединение ее с этой формой, чтобы создать новое, стабильное целое. Не жизнь, но и не смерть. Равновесие.

Герцог замолчал.

— А я? — тихо спросила Анна,— Какое место в этом уравнении занимаю я? Моя кровь?

Герцог, не отвечая, подошел к резному дубовому шкафу и достал маленький хрустальный флакон с темно-алым, почти черным порошком.

— Это не «топливо», Анна, но и не простой ингредиент, — он внимательно осмотрел флакон, покачивая его в длинных пальцах, и свет пламени играл в гранях хрусталя, — это катализатор, который не растворяется в реакции, но без которого она невозможна.

Он резко повернулся к ней.

— Ты была зачата в ритуале, призывавшем силы древнее земных богов. В твоей крови запечатана сила договора с потусторонним. Когда она коснется гомункула, мы сможем приказать Тени: «Этот сосуд — твое новое вместилище. Договор пересмотрен и скреплен новой подписью».

Герцог звучно опустил флакон на стол между ними.

— Без твоего дара любая попытка будет лишь насилием. А насилие порождает хаос. Тень вырвется. Твое предназначение Ключницы… не в том, чтобы силой запереть дверь, а закрыть ее на законном основании. Ты понимаешь меня, Анна? Ты — единственная, кто обладает правом подписи под новым договором.

Анна взглянула на флакон.

— Значит, все это… гомункул, ритуал… это как тигель и перегонный куб? А я — тот самый философский камень, что превращает свинец в золото?

— Да, — выдохнул герцог, — Именно так. Ты удивительно умна, Анна.

Герцог посмотрел на Анну с восхищением, словно на редчайший артефакт.

— Теперь, когда ты поняла суть, мы можем приступить к практике, — продолжил герцог, — Мы начнем создавать ритуал прямо сейчас.

Он развернул на столе большой лист пергамента.

— У нас должно быть время на исправления. Садись, я буду диктовать и показывать, что ты должна будешь начертить.

Через час на столе лежала подробная замысловатая схема.

— Здесь, — герцог указал на точку пересечения двух линий, — нужен не символ Марса. Его энергия слишком агрессивна, она разорвет хрупкий баланс. Нужен Меркурий, как посредник.

Анна решила не спорить. Она внимательно посмотрела на схему, затем на страницу в открытом фолианте.

— Ты прав, монсеньор… мой Жиль. Но в трактате Цельса сказано, что в час Сатурна сила Меркурия может обернуться обманом. Ритуал планируется на полночь. Это риск.

Ее глаза забегали по страницам разложенных фолиантов, отыскивая точную цитату. Герцог, склонившийся над ее плечом, замер.

— Справедливое замечание. Значит, нам нужен дополнительный стабилизатор. Возможно, серебро в северном секторе…

Он отступил к высоким полкам, чтобы найти необходимое. Анна не стала медлить. Не дожидаясь, пока герцог вернется, она уверенно взяла с угла стола лунный камень и положила его на схему, бросив в спину герцогу вызывающий взгляд.

— Серебро может конфликтовать с энергетикой гомункула, — сказала она,— Серебро чисто, создание же порочно по своей сути, а камень нейтрален. Он не усилит поток, но и не исказит его.

Герцог замер со шкатулкой в руках. Затем он медленно кивнул, и его губы тронула одобрительная улыбка.

— Ты права. Это более… элегантное решение.

Они проработали еще час.

— На сегодня достаточно, — негромко произнес герцог, откладывая перо. — Ум тоже должен отдыхать, иначе он совершит ошибку, и одна оплошность перечеркнет все труды.

Анна подняла на него глаза, ощущая приятную, творческую усталость, и благодарно улыбнулась.

— Да. Думаю, достаточно.

Вместе они покинули лабораторию, и вернулись в покои, где уже ждал скромный ужин. Они сели друг напротив друга, и между ними повисло недолгое молчание.

Анна наблюдала, как герцог, не замечая того, машинально поднес длинные пальцы к вискам и с силой растер их.

«Как он устал, — с внезапной остротой подумала она, — бремя, которое он несет, неподъемно для простого смертного».

— Ты читал «Роман о Розе» Жана Ренара, монсеньор… мой Жиль? — спросила она, чтобы разорвать тягостную паузу.

Герцог вздрогнул и перевел на нее усталый взгляд.

— В юности. Но он показался мне тогда излишне… аллегоричным. Я предпочитал военные хроники.

— А я обожала, — отозвалась Анна, чувствуя, как разговор обретает долгожданную легкость. — Мне нравилось, как автор меняет сам символ розы. Из религиозного символа — в символ земной женщины, чья честь хрупка, как лепесток, а невинность постоянно под угрозой. История Леноры… она о том, как ложь, подобная черной туче, может запятнать репутацию вмиг.

— Тебе нравилось искать в текстах скрытые смыслы, — после недолгой паузы заключил герцог,— Неудивительно, что алхимия дается тебе так легко.

— А ты, монсеньор… мой Жиль? — осмелилась Анна, опираясь локтями на стол. — Что ты читал в моем возрасте? Кроме хроник.

Герцог отпил глоток темного, густого вина, и его взгляд, обычно пронзительный, смягчился.

— Я зачитывался… трактатами по соколиной охоте. Знаешь, у каждого сокола свой характер. Одного можно научить брать цаплю с лету, а другой вечно будет норовить утащить курицу с ближайшего подворья. Я мечтал о своем кречете…

Герцог замолчал, сплетя пальцы в замок. Взгляд его устремился вдаль, за стены замка, в далекое, залитое солнцем прошлое.

Они доели под тихий, убаюкивающий треск поленьев в камине, больше не вспоминая ни о магии, ни о кровавых договорах. Это был короткий, хрупкий миг спокойствия, но он был необходим им обоим.

Покои герцога

Анна проснулась от непривычной тишины. Не было слышно ровного и успокаивающего дыхания герцога. Она потянулась рукой к его половине кровати — простыня оказалась холодной, значит, он проснулся давно.

«Наверно, ушел в лабораторию, — догадалась она. — Уже работает».

Мысль наполнила ее предвкушением. Анна отбросила одеяло и встала. Мягкий ворс турецкого ковра обнял босые ступни. Она направилась к стулу, где была аккуратно сложена ее одежда.

И тут за дверью послышались негромкие, но оживленные голоса. Суховатое ворчание Николь и звонкий, как колокольчик, голосок Клодетт. Анна замерла, прислушиваясь, потом подошла к двери и распахнула ее.