— Анна, ты в безопасности, это всего лишь дурной сон, —голос герцога был нарочито ровным, но в нем проскальзывала интонация, выдавшая его собственное потрясение.

Анна не слышала, ее уносило обратно в липкий кошмар.

— Она показала мне… все! — Анна забилась, пытаясь вырваться из сильных рук,— Ты… был над ней… и Тень… она текла из тебя в нее! Я видела! Я все видела!

Анна закашлялась, давясь собственным жаром и ужасом. Герцог, не выпуская ее плеча, другой рукой поднес к ее губам серебряную чашу с водой.

— Пей. Маленькими глотками, — приказал он мягко, поддерживая ее голову.

Анна сделала несколько жадных, неуклюжих глотков, вода пролилась на подбородок и шею. На мгновение ее взгляд прояснился, и она увидела герцога. Глаза его были запавшими от длительной бессонницы, челюсти крепко сжатыми.

— Зачем? — выдохнула она,— Зачем ты позволил ей показать мне это?

Герцог не ответил сразу. Он отставил чашу, его пальцы нашли руку Анны и сжали.

— Не она показала, — тихо ответил он. — Это была не Элоиза. Это была Тень. Она всегда находит самые слабые места и самые свежие шрамы. Тень показала мой грех, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы мы оба остались одни. Я — в своей тьме, а ты — в своем страхе.

Анна снова зажмурилась, пытаясь осмыслить его слова.

— Я не хотела этого видеть, — прошептала она, — Я не хочу этого знать.

Герцог наклонился ближе.

— Знание — это единственное оружие, что у нас есть против Тени. Даже если это знание причиняет страдания. Особенно тогда.

Он снова намочил тряпицу в тазу с водой и аккуратно положил Анне на лоб. Прохлада обожгла кожу, но это было ощущение из реального мира, осязаемое и простое. Герцог глубоко вздохнул, словно решаясь на что-то.

— Я не стану говорить, что не я это делал. Что это была Тень. Это был я. Моя воля, мое отчаяние и одержимость. Каждый жест, каждое прикосновение… они были рассчитаны. Я использовал плоть как врата, а душу — как плату. — Он сделал паузу, давая Анне прочувствовать смысл. — И да, часть меня… наслаждалась этим. Властью над жизнью и смертью. Возможностью отодвинуть собственную погибель еще на один день.

Герцог медленно отвернулся, поднялся и подошел к окну.

— Но ты видела лишь половину правды. Ты видела ритуал, но не видела его цены для меня.

Он медленно расстегнул манжеты и засучил рукава. Его предплечья были испещрены старыми шрамами: тонкие, ровные линии порезов, ожоги от брызг кислоты, застарелые следы более серьезных ран.

— После каждого такого… соединения… я запирался в лаборатории и пытался выжечь из себя всю память. Тень получала свою жертву, но я пытался принести свою: часть своей плоти. Своей крови. Рассудка. Чтобы заплатить вдвойне, чтобы хоть как-то искупить, — герцог позволил Анне рассмотреть шрамы, как уродливый дневник его мук. — Это не оправдание. Я платил за каждую из них своей болью, но это не помогло. Ничего не искупило.

Герцог снова посмотрел на Анну взглядом, лишенным всякой надежды.

— Я не прошу у тебя прощения, Анна. Я не заслуживаю его, и ты не сможешь его дать. Я прошу возможности не искупить, а прекратить все это.

Он подошел вплотную и опустился перед кроватью на одно колено, так что их глаза оказались на одном уровне.

— Ты видела ад, который я создал. И у тебя есть выбор — уйти. Тогда этот ад будет продолжаться для меня одного. Я буду искать другой способ, и, не найдя его, принесу еще одну жертву. И еще. Потому что я не смогу остановиться, я слишком глубоко зашел.

Он замолк на несколько мгновений:

— Или ты можешь остаться и помочь мне запереть дверь в этот ад навсегда. Не как жертва или орудие, а как палач для того монстра во мне. Помоги мне убить его. Возглавь этот ритуал. Направь мою руку. Стань не моей жертвой, а моим судьей и моей сообщницей в одном лице.

Герцог больше не пытался прикоснуться к Анне. Он безмолвно смотрел на нее, обнажив перед ней всю бездну своего порока.

— Ты спрашиваешь, почему ты должна верить мне? Не верь. Возненавидь. Возглавь эту ненависть и направь на Тень, что сидит во мне. Используй меня, как я использовал других. Но сделай это ради цели, которая положит конец этому кошмару. Ради того, чтобы никто больше не лег на тот черный камень.

Анна молчала. Герцог предлагал ей присоединиться к нему в самом мрачном деле — в уничтожении той части его самого, что породила этот ужас. Он не манипулировал, не оправдывался. Герцог давал ей власть над ним и над судьбой всех, кто мог прийти после.

Герцог посмотрел на нее с такой мукой, что у Анны перехватило дыхание.

— Они умирали не ради того, чтобы ты заняла их место. Они умирали, чтобы у тебя был шанс никогда его не занять. Чтобы у нас с тобой был шанс.

Герцог поднялся и отступил назад.

— Теперь ты знаешь. Я лишь хочу, чтобы ты поняла — тот человек, что стоял над Элоизой… это был не настоящий я. Я был как раб, пытающийся купить своему господину еще один день в надежде, что завтра найду ключи от своих цепей.

Герцог помолчал.

— Я превратил свой замок в бойню, чтобы однажды привести в него не очередную жертву, а единственную, кто мог бы помочь мне прекратить это. И в этом — вся моя вина.

«Он дает мне выбор между двумя формами ада, — подумала Анна, — тем, что будет продолжаться, и тем, что мы можем прекратить вместе».

Герцог стоял у камина, опершись о мраморную полку, и его обычно горделивая фигура казалась теперь пустой скорлупой, из которой вынули: гордыню, и ярость, и саму душу, оставив лишь изможденную оболочку.

Анна приподнялась на кровати, движимая не мыслью, а каким-то глубинным инстинктом, и медленно встала. Она приблизилась к герцогу на ватных ногах и положила ладони на его спину, ощутив под тонкой тканью рубашки напряженные мышцы. Он не обернулся, не дрогнул, лишь его дыхание на мгновение прервалось. Все его тело отозвалось на это прикосновение содроганием.

— Анна… — его голос оборвался.

— Молчи, — негромко приказала она, разворачивая герцога к себе и заставляя встретиться с ней взглядом. Ее холодные и чуть дрожащие пальцы нашли шнуровку его дублета. Движения были неуверенными, пальцы путались в тесемках.

Герцог не помогал ей, но и не сопротивлялся, позволив ей раздеть себя, молча и с опущенными глазами. Когда одежда упала на пол, она снова увидела шрамы: старые, белесые и свежие, розовые полосы. Анна провела ладонью по самому длинному, пересекавшему ребра.

Герцог сжал ее руку.

— Ты не должна, — прошептал он. — После всего, что ты узнала… после того, что видела…

— Именно поэтому и должна, — перебила его Анна, — Чтобы помнить. И чтобы ты помнил.

Она потянула его за собой, к груде подушек. Их соитие не было любовью, это был молчаливый, тяжелый обряд, противопоставленный тому, кощунственному ритуалу, который ей пригрезился.

Прикосновения герцога были осторожными, почти робкими, будто он боялся запачкать ее своей скверной. Анна смотрела в потолок, чувствуя его вес и его дыхание на своей шее.

Когда все закончилось, герцог отстранился, но Анна нашла его руку и прижала к своей груди, туда, где бешено и громко стучало сердце.

— Теперь мы связаны, — тихо сказала она, глядя в отсветы пламени на потолке. — Не браком и не магией, а этой последней правдой.

Герцог молча прижался горячими губами к ее плечу. Анна закрыла глаза. Она не чувствовала себя ни жертвой, ни госпожой. Она чувствовала себя до неприличия, до боли живой. И от этого осознания было не по себе.

Окрестности Шантосе

Несколько дней после Анне нездоровилось, и она вернулась в свою комнату. Герцог не беспокоил ее, заперевшись в лаборатории с доверенным слугой.

Очередное утро застало Анну в состоянии тягостной дурноты. Явившаяся с завтраком Клодетт замерла на пороге, беспокойно теребя край белого фартука.

— Мадам… Вам нехорошо? Я сейчас, я принесу уксусной воды, или отвару мятного… Матушка моя, бывало…