Она молчала, и Анна дорого бы дала, чтобы рассмотреть выражение лица служанки: что в нем — сожаление, страх, скорбь… или предвкушение?

— Я буду в своей коморке за этой дверцей, — Николь, не поворачиваясь, указала на небольшую потайную дверь в углу комнаты, которую Анна раньше не замечала. — Мы с Клодетт спим там. Если ночью вам что-то понадобится, просто позовите.

Анна обратила внимание, что с ее стороны дверцу тоже можно было закрыть на засов. Николь правильно истолковала ее взгляд.

— Да, вы можете запереть дверь, и мы не войдем без разрешения. Из нашей коморки есть выход прямо в коридор замка.

Анна мысленно восхитилась такой изобретательностью. Николь пошла было к себе, и в этот момент из-за двери внезапно выскользнула черная тень.

— Опять ты! — сердито прикрикнула служанка, но Анна уже вскрикнула от радости:

— Обсидиан⁉

Черный кот с янтарными глазами грациозно подскочил к ней и принялся тереться о ее ноги, громко мурлыча.

Николь удивленно подняла брови:

— Это… ваш кот, мадемуазель?

Анна опустилась на колени, чтобы обнять своего пушистого друга:

— Да! Он, должно быть, последовал за мной из Монсерра, прокрался в карету, когда никто не видел. О, ты неугомонный проказник!

Кот блаженно закрыл глаза, когда она почесала его за ухом.

Когда Николь, потушив лампы¸ наконец удалилась, Анна устроилась в огромной кровати. Обсидиан сразу же умостился рядом, свернувшись теплым комочком на ее груди.

Она взглянула на связку ключей, лежащую на прикроватном столике. В свете последней свечи металл тускло поблескивал, словно подмигивая ей.

Тени от догорающей свечи плясали на стенах, а в голове у Анны бушевала буря. Пальцы сами собой потянулись к связке, лежащей на столике. Холодный металл ключа от западной башни почти обжигал кожу.

«Некоторые двери лучше не открывать. Ради того, чтобы сон ваш был спокоен».

Она резко отдернула руку, голос герцога прозвучал так явно, будто он стоял прямо здесь, скрываясь в темноте.

Анна повернулась на бок, и Обсидиан, недовольно мявкнув, свалился на край большой кровати. Анна приоткрыла глаза, наблюдая за слабым сиянием луны за окном.

«Как его зовут? — попыталась она припомнить,— Все называют его герцог… монсеньор… де Лаваль».

— Жиль…. — прошептала она, и тут же испугалась звука собственного голоса. Воспоминание о недавнем сне вызвало сладкую судорогу в бедрах.

Анна прикрыла глаза, желая уснуть побыстрее и больше не сомневаться ни в чем хотя бы до утра. Но память снова и снова высвечивала образы перед внутренним взором. Герцог говорил с ней за ужином так искренне. Подарил драгоценную книгу, доверил ключи, смотрел в глаза без насмешки.

А что сделает она? Проберется тайком, как вор, в то самое место, куда он прямо попросил ее не ходить?

Мысли о герцоге, о его доверии, о том, как он смотрел на нее за ужином — все это перевешивало любопытство.

Губы ее невольно дрогнули. Анна уютно положила руку под щеку, натянув одеяло до подбородка. Сердце еще колотилось, но уже по другой причине — сейчас она особенно гордилась собой.

Она, Анна де Монсерра, оказалась сильнее любопытства, сильнее страха, сильнее тайны.

И когда сон уже смыкал ее веки, последней мыслью было: завтра, когда она снова увидит герцога, то скажет ему «спасибо». За доверие, за возможность выбора. За то, что дал ей шанс не предать его.

— Нет, — тихо сказала она, в последний раз приподнимаясь и гася свечу. — Я не пойду туда.

Уже почти заснув, Анна вспомнила, что не заперла засов комнатки служанок, но бояться уже не было сил. Обсидиан мурчал, убаюкивая. Анна протянула руку и погладила теплую кошачью шерстку, и тьма Шантосе, к удивлению, показалась ей мягкой и безопасной.

Следующее утро, замок Шантосе и окрестности

Утро в Шантосе выдалось прохладным, с серебристой дымкой тумана, стелющейся над лугами. Зубчатые башни Шантосе проступали через него, словно мираж. Слуги уже подвели лошадей к парадному въезду — мощного и статного гнедого жеребца герцога и вороного Анны, который радостно заржал, увидев хозяйку.

— Отис! — Анна не сдержала улыбки, гладя шелковистую гриву. — Смотрю, тебя здесь и впрямь приняли, как короля.

Анна подошла к нетерпеливо бившему копытом Отису и провела рукой по высокой луке его седла.

— Мужское? — раздался за ее спиной знакомый низкий и бархатистый голос.

Она обернулась. Герцог стоял, скрестив руки, его взгляд скользнул от седла к ее лицу с явной искоркой интереса.

— Да, — ответила Анна, не опуская глаз. — Я всегда езжу по-мужски. Так удобнее.

Она ждала насмешки, неодобрения — в Монсерра старый конюший вечно ворчал, что благородной девице неприлично разъезжать, «раскинув ноги, как какой-нибудь солдат».

Но герцог лишь слегка приподнял бровь.

— Я заметил, — сказал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни укора — только спокойное наблюдение. — Когда конюхи доложили, что ваша лошадь не принимает дамское седло, я велел оставить как есть.

Анна почувствовала, как что-то теплое разливается у нее в груди.

— Благодарю вас, — она слегка наклонила голову. — За то, что не стали переучивать ни Отиса, ни меня.

Герцог усмехнулся, но не колко, а почти по-дружески.

— Мне было интересно посмотреть, — он сделал шаг ближе, и солнечный свет упал на его лицо, высветив тонкие морщинки у глаз, — как вы управляетесь с ним без рожков? Должен признать, вы умеете заинтриговать.

Анна рассмеялась, внезапно почувствовав легкость.

— Что, герцог де Лаваль делает комплименты? — поддразнила она герцога, ловко вскидывая ногу через круп Отиса и усаживаясь в седло одним плавным движением.

— Редко, — ответил он, уже поворачиваясь к своему коню. — Но для вас готов сделать исключение.

И прежде чем Анна успела что-то ответить, герцог уже вскочил в седло и они тронулись в путь, оставляя за собой лишь легкое облачко пыли и мелодичный перезвон уздечек.

— Ваш конь, должен я заметить, устроил в моих образцовых конюшнях изрядный переполох, — сообщил герцог, когда они поравнялись, и их лошади пошли рядом легкой, разминочной рысью. — Двух самых заносчивых жеребцов загнал в угол и демонстративно отобрал у них лучший овес, а моего старого, почтенного конюха, пытавшегося его образумить, чуть не сбил с ног.

— Отис просто… энергичный, — смущенно ответила Анна.

Она украдкой из-под ресниц взглянула на четкий профиль герцога.

«Может, в этом человеке больше загадок, чем я думала…»

Мост опустили с глухим стуком цепей. Стражники поклонились и молча расступились перед ними. Анна оглянулась — Шантосе в утреннем свете казался менее мрачным, его башни золотились, как старинные монеты.

— Куда мы едем? — осмелилась она спросить, поворачиваясь к герцогу.

— Покажу вам часть своих владений, — он свободным, широким жестом указал рукой в перчатке на восток, где синела лента Луары. — Там, за этими холмами, начинаются мои дубовые рощи. Осенью там полно дичи — олени, косули, фазаны.

— Вы часто охотитесь? — спросила Анна, невольно любуясь его осанкой, той легкостью, с какой он управлял мощным конем.

— Каждую неделю, если позволяют дела. Олени, кабаны… иногда волки, если они начинают таскать овец у окрестных пастухов.

— Я… я никогда не понимала этой забавы, — честно призналась Анна. — Гнаться за живым существом, чтобы убить его…

Герцог звонко, почти по-мальчишески рассмеялся, и это было так неожиданно, что Анна на мгновение опешила.

— Но есть-то жареную дичь, полагаю, вы любите?

— Это нечестно! — Анна, покраснела, осознав, что герцог загнал ее в ловушку. — Можно же покупать мясо у охотников, у тех, для кого это ремесло, а не… забава.

— А где тут удовольствие? — возразил герцог, легонько пришпорив коня и вновь поравнявшись с ней. — Охота — это не просто убийство. Это… своего рода разговор с природой. Ты учишься читать следы на земле, предугадывать поведение зверя. Это поединок умов.