— Вы лжете. Я чувствую ваш пульс, — он сжал ее запястье, прижимая ладонь к своей груди. — Чувствуете себя загнанным зверьком?

Герцог иронично усмехнулся.

— Вас впервые коснулся мужчина? Но почему вы отводите взгляд? Хотите, я отпущу вас? Откажусь от брака?

Элоиза мысленно закричала:

«Да! Ради всех святых, да! Но… Филипп? Его ждет долговая яма или того хуже… Нет, я должна…»

— Я… ваша невеста, монсеньор, — выдохнула она, ненавидя дрожь в своем голосе.

Губы герцога скользнули по ее шее. Внутри Элоизы все сжалось от ужаса…и странного ожидания.

«Господи, что он делает? Это грех… но такой сладкий… Нет! Думай о Филиппе! Только о нем!»

Перед внутренним взором встал образ брата: на коленях, с разбитым лицом: «Сестра, они убьют меня! Ты же не дашь им убить меня?»

А теперь кредиторы довольны — их долги оплатит сам герцог де Лаваль. Ценой же будут ее тело и душа.

Ладонь герцога скользнула по ее щеке. Элоиза закусила губу, сдерживая стон.

«Как он читает мои мысли?.. Он точно знает, где прикоснуться, чтобы вызвать этот трепет… Неужели он и вправду дьявол?»

Герцог смотрел на свою невесту с затаенной усмешкой, словно знал все, что она чувствует.

— Вы платите высокую цену за жизнь брата. Но кто сказал, что расплата не может быть приятной — в его голосе звучала насмешка. — Я позабочусь о вашем удовольствии. Но не молчите. Я вижу, вас гложут сомнения.

— Правда ли то, что о вас говорят? — прошептала Элоиза, не в силах поднять глаза на герцога.

— Какие именно слухи терзают ваше невинное сердечко, мадемуазель? — голос герцога стал особенно мягким и ласкающим.

— Что вы… продали душу дьяволу… — голос Элоизы сорвался.

Герцог рассмеялся — красиво и мелодично, но от этого смеха у нее кольнуло под сердцем.

— Какая глупость. У меня никогда не было души.

Элоиза побледнела еще сильнее, губы задрожали от святотатства. Ее глаза снова забегали по лицам придворных. Они казались такими далекими, будто ее отгородили от всего мира прочной кристальной стеной. Все улыбки казались ей притворными, словно за ними скрывались шепот и злорадство: все были рады отдать ее на закланье зверю.

— А то, что вы проводите в подземелье… странные обряды? — голос Элоизы вновь прервался.

Лицо герцога стало серьезным, янтарные глаза снова блеснули… Он резко сменил фигуру танца, притянув Элоизу еще ближе.

— А вот это — правда, — наклонился он к ее уху, снова понизив голос до вибрирующего шепота. — И вы, как моя супруга, примите в них живейшее участие. Я открою вам многие тайны, Элоиза.

Герцог помолчал, давая словам просочиться в ее сознание.

— Мой замок полон сокровенных знаний. И я поделюсь ими с той, что разделит мое ложе. Вы научитесь видеть мир за гранью привычного, чувствовать музыку сфер и поэзию звезд.

Элоиза снова вздрогнула, вцепившись пальцами в его рукав.

— Вы пугаете меня.

На лице герцога появилась удовлетворенная улыбка.

— Наконец-то честность. Страх — начало покорности.

Голова Элоизы шла кругом от бешеной скачки мыслей:

«Он все чувствует! Но если я сбегу, Филиппа найдут в Сене с камнем на шее. А если останусь… что сделает со мной это чудовище? Как умерли три другие его жены? Я предаю себя и свою веру… Но разве не большее предательство — позволить брату умереть? Где грань между жертвой и соучастницей? И когда ужас становится… этим томлением?»

— Эти ритуалы… — она закусила губу, пытаясь игнорировать странный жар, разливающийся внизу живота. — Что вы будете со мной делать?

«Говорят, он пьет кровь девственниц. Что его жены умирают в муках экстаза. Но раз я согласилась… я уже одна из них? Я уже обречена?»

Герцог резко остановился перед высоким зеркалом в позолоченной раме, все еще прижимая к себе готовую лишиться чувств девушку. Его пальцы с силой развернули ее лицо к отражению.

— Все, что пожелаю, — прошептал он. — Но сначала научу вас жаждать того же. Посмотрите, как вы прекрасны в этой борьбе с собой. Огонь отчаяния в глазах, дрожь страсти на губах… Вы уже не знаете, чего хотите — вырваться или пасть.

Последней отчаянной мыслью Элоизы было: «Спаси меня, Филипп… Брат, если бы ты знал, в какую бездну я погружаюсь ради тебя… Но ты не узнаешь. Никто не узнает, что творится за стенами Шантосе».

Рука герцога скользнула ниже талии. Элоиза закрыла глаза, чувствуя, как тают последние остатки гордости.

Король наблюдал за ними из-под нахмуренных бровей, его пальцы нервно барабанили по дубовому подлокотнику. Придворные переглядывались и перешептывались.

— До встречи у алтаря, моя невеста, — герцог в последний раз взглянул на Элоизу и резко повернулся к дверям.

Де Лаваль покинул зал, и за ним повисла тяжелая, гнетущая тишина.

Десять лет спустя

1445 год, Бретань, замок Монсерра

Тени плясали по дубовым панелям кабинета, цепляясь за выцветшую позолоту — последние следы угасшего величия. В камине потрескивали дрова, но тепло не доходило до кресла, где сидел барон.

Барон де Витре напоминал перезревший плод. Его прежде внушительная фигура походила на мешок с зерном, нелепо перехваченный золоченым поясом.

Его одежда, сшитая из дорогих тканей, была неопрятна: пурпуэн в пятнах от вчерашнего ужина, залоснившиеся кружевные манжеты, шоссы, плотно облегающие опухшие лодыжки.

«Шестьдесят зим… жизнь проходит», — с горечью подумал барон.

Уже три года он встречал зимы в этих стенах. И с каждой из них замок становился все холоднее.

Тяжелые дубовые двери скрипнули. Барон не обернулся на негромкий, подобострастный стук, продолжая смотреть на потрескивающие поленья.

— Войдите, — пробурчал он голосом хриплым от возраста и вина.

Дверь приоткрылась, впуская сгорбленную фигуру старого Антуана. Лицо камердинера, изборожденное морщинами, напоминало печеное яблоко, а редкие седые волосы были зачесаны в тщетной попытке скрыть лысину.

— Мессир… — произнес Антуан, кланяясь так низко, что его длинный нос чуть не коснулся колен.

— Ну? — Барон недовольно повернулся, и бокал в его руке дрогнул, оставив рубиновое пятно на лежащих на столе счетах.

— К вам… гость, мессир, — сбивчиво пробормотал слуга, нервно теребя край поношенного камзола.

— Граф де Монфор? Надеюсь, он привез обещанные деньги?

Антуан замялся.

— Нет, мессир… Он… не представился. Но…

— Как это — не представился? — Барон резко поставил бокал, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. В эти смутные времена нежданные гости редко несли добрые вести.

— Он… в маске, мессир, — Антуан понизил голос. — И говорит, что вы его ждете.

У барона екнуло сердце.

«Кредиторы подослали убийцу? Или…»

— Он вооружен?

— Не видно… но… — взгляд Антуана метнулся к двери.

— Но что? Говори, черт тебя побери! — барон начал терять терпение.

— Он… не отбрасывает тени, — выдавил слуга и сжался, будто ждал удара.

Барон замер с остановившимся взглядом. «Не отбрасывает тени». Эта фраза отозвалась в его памяти старыми легендами, шепотками у каминов, историями о тех, кто давно переступил грань между мирами.

— Впусти его, — прошептал де Витре.

Антуан побледнел еще сильнее, но кивнул и, пятясь, удалился. Спустя мгновение, дверь бесшумно открылась вновь.

Барон поднял голову. На пороге замер незнакомец в маске из черной кожи, плотно облегавшей лицо и открывавшей лишь глаза и линию подбородка.

Вошедший был воплощением опасной элегантности: высокий, статный, с фигурой, отточенной годами военных походов. Его осанка выдавала аристократа до кончиков пальцев — горделивая посадка головы, развернутые плечи, та самая врожденная грация, которую невозможно приобрести, а лишь унаследовать через поколения благородной крови.

На нем был черный дублет с серебряной вышивкой, сапоги из мягчайшей кожи и тяжелый бархатный плащ. На руке — единственный перстень, повернутый камнем внутрь.