Он продолжал рассказывать, а Анна слушала, завороженная. В его словах были краски, запахи, шум чужих городов, и впервые за долгое время она забыла, что перед ней — герцог де Лаваль, человек, о котором шепчутся в темноте.

В этот момент он казался обычным человеком. А ветер нес его слова над холмами, туда, где синела даль, такая же безграничная, как ее внезапно вспыхнувшая мечта.

Они доехали до реки. Вода блестела, словно расплавленное стекло.

— Когда-нибудь мы съездим и дальше, — сказал герцог. — Покажу, где растут белые трюфели.

— Значит, вы умеете находить сокровища без колдовства? — слова вырвались раньше, чем Анна осознала, но герцог вовсе не выглядел оскорбленным.

— О, мадемуазель, — он с легкой театральностью приложил руку к сердцу. — Я — кладезь сюрпризов.

Но в его глазах что-то промелькнуло — может, обещание. Или предупреждение. Анна ощутила укол беспокойства.

— Мы уже можем поехать назад? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно, — Мне еще нужно покормить Обсидиана… я не видела его со вчерашней ночи.

Герцог резко обернулся. Его брови чуть приподнялись в искреннем удивлении:

— Обси… кто?

— Обсидиан, — терпеливо повторила Анна. — Мой кот. Черный, с желтыми глазами. Он последовал за мной из Монсерра, видимо, пробрался в обоз незаметно.

На лице герцога проскользнула странная тень — то ли недоумение, то ли затаенное раздражение. Он резким движением поправил перчатку:

— С желтыми… вот оно как… Ваши служанки, разумеется, уже позаботились о… этом создании. Вам не нужно отвлекаться на такие мелочи.

Его голос звучал бесстрастно, но Анна уловила в нем металлический оттенок. Она толкнула коленями Отиса, догоняя герцога.

— Он для меня не мелочь, монсеньор. Я сама кормлю его с детства, с тех пор, как он приблудился к нашему порогу.

В воздухе повисло молчание. Герцог вдруг резко выдохнул, и напряжение в его плечах спало:

— Как вам угодно, — он сделал небрежный жест рукой. — Только учтите, если этот зверь вздумает охотиться на моих соколов, повара получат необычный заказ на ужин.

Анна застыла на мгновение, но тут же заметила едва уловимую искру иронии в его взгляде.

— О, не беспокойтесь, — она приподняла подбородок, играя вдруг проснувшимся азартом. — Ваши соколы скорее будут охотиться на него. Обсидиан — благородный лентяй. Его интересуют только солнечные пятна на полу, и…— она сделала паузу,— … особый паштет из кролика, который делают у нас в Монсерра.

Герцог рассмеялся, коротко, но искренне:

— Клянусь, мадемуазель, вы единственный человек, который торгуется со мной из-за кошачьего меню.

Он поворотил коня назад и бросил через плечо:

— Скажите повару — пусть приготовит этот паштет. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, действительно ли ваш зверь обладает настолько утонченным вкусом.

— Вы упомянули, что уезжаете вечером, — вспомнила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надолго?

Герцог, казалось, обрадовался ее вопросу.

— Сегодня ночью. В Машкуль.— Он коротко взглянул на нее. — Дела, которые нельзя отложить. Поэтому пару дней вы меня не увидите. Вашу еду будут подавать в покои. И вообще…

Герцог внезапно замолчал, словно обдумывая следующие слова.

— Пока меня не будет, Шантосе — ваш. Ходите куда хотите. Приказывайте слугам. Если пожелаете чего-то особенного — скажите поварам. Они приготовят…— он махнул рукой, — … фазанов в гранатовом соусе, пастилу из лепестков роз — что угодно.

Анна подняла бровь, желая посостязаться с герцогом в иронии:

— Вы даете мне слишком много свободы, монсеньор.

— Или слишком мало, — парировал он. В его голосе прозвучала легкая игра, но глаза оставались серьезными. — Впрочем, вы ведь не собираетесь сжечь замок в мое отсутствие?

— Только если он мне сильно не понравится, — неожиданно для себя отшутилась Анна.

Уголки губ герцога слегка дрогнули, похоже, он оценил остроту.

— В таком случае я оставляю Шантосе в надежных руках.

Возвращение в Шантосе оказалось таким же безмолвным, как и их утренний выезд. Герцог, подъехав к парадному въезду, легко и беззвучно соскользнул с седла и, прежде чем слуги успели подойти, сам подал руку Анне. Его пальцы, обтянутые мягкой замшей, коснулись ее ладони.

— Благодарю вас за компанию, мадемуазель, — негромко произнес он лишь для нее одной. — Надеюсь, виды Луары не разочаровали вас.

— Они были… прекрасны, монсеньор, — ответила Анна, чувствуя, как под его пристальным взглядом кровь вновь приливает к щекам. Какое-то новое чувство пустило ростки в ее сердце вопреки всем предостережениям разума.

— Тогда, быть может, мы повторим эту прогулку по моем возвращении, — кивнул он, и в его взгляде промелькнула та самая искорка, которую Анна заметила, когда он говорил о Венеции. — А теперь прошу меня извинить — дела в Машкуле не терпят отлагательств.

Он развернулся, и его плащ взметнулся вокруг него темным вихрем, и через мгновение он уже скрылся в арочном проеме внутренних ворот, оставив Анну стоять на том самом месте, где вчера она дрожала от ужаса перед их первой встречей.

Комната Анны

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, когда Анна снова осталась одна в своих покоях. Обсидиан мурлыча свернулся у ее ног, но даже его успокаивающее присутствие не могло развеять тянущее беспокойство Анны, засевшее где-то глубоко в груди.

Она не готова была признаться в этом даже себе, но уже скучала по герцогу. По его тонкой иронии, по мечтательному взгляду вдаль, который появлялся у него, когда он рассказывал что-то интересное.

«Я не влюбляюсь… Это немыслимо…»— повторяла про себя Анна, и сама понимала, что лжет. Жюстин де Монфор никогда не вызывал в ней и десятой доли тех эмоций, что получил герцог всего лишь за пару коротких встреч.

Анна подошла к окну, оперлась о прохладный камень и прикрыла глаза. Ей казалось, что она слышит далекое ржание коня, значит, герцог уже покидал замок.

«В Машкуль. По делам. Каким делам? — пронеслось у нее в голове. — И почему именно сейчас? Сразу после нашей прогулки, после тех разговоров, что, кажется, изменили все?»

В этом и была опасность. Герцог де Лаваль затягивал ее в свою жизнь, и ей самой начинало казаться, что она безропотно следует за ним.

«Именно так он и должен был действовать: обаятельный, внимательный, почти… обыкновенный». — Анна ощущала, что эмоциональная часть ее личности желает поверить герцогу, а другая, более разумная, пытается найти подвох.

Герцог рассказывал ей о своем детстве — о побегах с уроков, о первой охоте, о том, как боялся темноты в огромных коридорах Шантосе. Он говорил так искренне, что Анна стала невольно забывать, с кем имеет дело.

«А что, если это всего лишь маска, чтобы усыпить мои подозрения? Он же понимает, какие о нем ходят слухи».

Она сжала кулаки, ощущая, как ногти отрезвляюще впиваются в ладони.

«Двенадцать жен. Двенадцать исчезнувших в этом замке женщин. И теперь он улыбается мне, говорит о доверии, смеется над моими шутками…»

Анна резко отвернулась от окна и прошлась по комнате.

— Ты теряешь бдительность, — прошептала она сама себе.

Обсидиан приоткрыл один глаз, словно спрашивая, о чем речь.

«Герцог умен. Опасно умен. И он знает, как заставить меня забыть, кто скрывается за этой маской учтивого хозяина и интересного собеседника».

Сегодня, когда они говорили о книгах, когда он слушал ее рассказы о детстве с таким вниманием, она почти поверила, что за зловещими легендами о «герцоге—колдуне» скрывается просто умный и одинокий человек.

Анна подошла к прикроватному столику, где лежала связка ключей. Она взяла тот самый — большой, с причудливым узором.

«Он доверил мне ключи от всего замка. Дал иллюзию свободы. Но сказал ли он мне хоть слово правды?»

Мысль эта пронеслась в ее голове, острая и тревожная, но уже лишенная прежнего панического ужаса. Теперь это было скорее предвкушение, смешанное с любопытством, — то самое чувство, с каким ребенок остается один в огромной, полной тайн комнате, зная, что все шкафы и сундуки теперь открыты для его исследований.