Он не договорил, но по тому, как дрогнуло его лицо, и как он потянул ее к себе, прижимая к груди, Анна все поняла. Это было настоящее. Шероховатая ткань дублета герцога под ее щекой, запах кожи, въевшегося горького полынного дыма и взволнованный шепот где-то над ее головой: «Прости, прости, я не уберег…»

И этот внезапный, обрушившийся на нее шквал ничем не приукрашенных эмоций оказался страшнее любого наваждения. Ее сознание, уже истощенное борьбой и готовое было поддаться соблазну легкого пути, не выдержало этого резкого перехода. Свет в комнате поплыл перед Анной, расплываясь в мутные пятна, голос герцога доносился будто издалека. Последнее, что она ощутила, прежде чем тьма поглотила ее, отчаянный, сорвавшийся крик герцога, в котором слились страх, ярость и мольба.

Мир наваждения

Тьма, в которую провалилась Анна, была тягучей, словно воды стоячего болота. И сквозь эту муть перед ней возник силуэт — женственный и печальный, окутанный саваном из тумана.

Анна узнала ее по портрету — Элоиза. Лицо, лишенное и жизни, и покоя смерти, смотрело на Анну с жалостью, а тонкая, прозрачная рука манила за собой, не произнося ни слова.

Анна, повинуясь не собственному желанию, а какой-то посторонней воле, пошла вперед, не ощущая под ногами пола.

Наконец они остановились.

«Ты видела лишь то, что он сам решил тебе показать, — прозвучал в сознании Анны голос, — Он не всегда был жесток, о нет. Иногда он был так нежен, что сердце разрывалось от жалости к нему».

Стены тумана вокруг них сгустились, превратившись в стены знакомой спальни в Шантосе, но в иное время и при ином освещении. Анна увидела саму Элоизу — живую, с румянцем на щеках и блеском в глазах, сидящую за туалетным столиком и с надеждой смотрящую на дверь. Вошел герцог. Но не тот ироничный и горделивый аристократ, которого знала Анна, а другой — с темными кругами под глазами, с напряженной, почти лихорадочной энергией в движениях. Он подошел к Элоизе.

«С каждым днем он становился все более нетерпеливым, — голос Элоизы в голове Анны был полон горькой нежности. — Он искал в нас не утешения, а подтверждения своей силы. Он рассказывал о своих планах, о мечте обуздать Тень, и глаза его горели таким огнем, что в него невозможно было не поверить. Мы верили. Мы думали, что наша любовь, наша преданность станут тем щитом, который спасет его. Мы не понимали, что он готовил нас не для своего спасения, а для жертвоприношения».

Анна стояла среди тишины и пустоты, словно зависнув между обмороком и реальностью, а голос Элоизы, доносящийся неизвестно откуда, не отпускал ее сознание:

«Он изучал нас, — шептала Элоиза. — Искал, чья кровь лучше подходит, чья душа окажется крепче. Он давал нам зелья, водил по звездам, заставлял повторять странные слова. А мы видели, как он страдает, как Тень пожирает его изнутри, и готовы были на все, лишь бы дать ему еще один шанс, еще немного времени. Мы сами протягивали ему руки, когда он подносил к ним лезвие».

И снова перемена декораций. Мрачная церемониальная зала, похожая на храм древних богов. Элоиза, в простом белом платье, замерла в центре начертанного на полу круга. Герцог стоял напротив. В его глазах уже не было ни капли той нежности, что сияла прежде. Лишь холодная, неумолимая решимость клубилась в глубине его зрачков.

«В последний момент, когда он воздевал руки, чтобы начать перенос, мы всегда видели Тень в его зрачках и понимали, что это уже не он. Что тот, кого мы любили, уже ушел, осталась лишь одержимость и голод. Но было уже поздно. Он брал то, что ему было нужно, и выбрасывал опустошенную оболочку, как выжимают и бросают лимонную корку».

Образ Элоизы повернулся к Анне.

«Он назовет это искуплением. Но мы, те, что стали ступенями на его пути, знаем другую правду. И теперь ты знаешь ее тоже».

И комната поплыла в тягучем танце, когда границы между явью и кошмаром истончаются до прозрачности паутины, и сознание, утратив всякую опору, скользит в бездну.

Анна провалилась в сон, но это был не отдых, а иное бодрствование, где реальные воспоминания смешивались с чем-то древним, выплеснувшимся из самых потаенных глубин замка. И из этого хаоса проступила знакомая пещера, место ее венчания, теперь оскверненное новым, куда более жутким таинством. Алтарь исчез, а в центре зала пылал костер, чьи тени казались живыми существами, сплетающимися в сладострастной агонии.

Анна увидела, и сердце ее сжалось, отказываясь верить. Элоиза, прекрасная и бледная, как лилия, лежала на холодном черном камне, ее распущенные волосы струились по складкам темной ткани на полу, а тело, лишенное покровов, изгибалось в немом, почти инфернальном призыве.

И над ней, словно жрец, готовящий жертву, склонился герцог. Он стоял на коленях между ее бедер, но в его позе была лишь сосредоточенность хирурга, вскрывающего живое тело.

Его пальцы с отвратительной нежностью втирали в ее кожу масло, пахнущее миррой и чем-то гнилостно-медвяным — в трепетный изгиб талии, во впадину живота, в сокровенную мягкость внутренней стороны бедер.

Каждое движение было частью ритуала.

Затем его пальцы окунулись в небольшую чашу, стоящую на полу и, когда он вынул их, они были алыми от крови. Эта кровь, чужая или его собственная, легла поверх блестящего от масла тела, выводя на бледной коже сложные руны. Контраст алого и белого был одновременно отвратителен и прекрасен, словно само тело стало пергаментом для записи заклинания.

И только тогда, когда плоть Элоизы превратилась в идеальный, налитый магией проводник, он вошел в нее. Это не было любовным соединением. Это был завершающий акт ритуала, слияние, лишенное всякой нежности, но наполненное магическим напряжением. Движения герцога были не порывистыми, а медленными, размеренными. Элоиза издавала сдавленные, хриплые звуки, будто ее душили изнутри, а ее ноги, обвившиеся вокруг его бедер, казались судорогой, последней попыткой удержать ускользающую жизнь.

Анна стояла в темном проеме, невидимая, парализованная ужасом и странным очарованием, чувствуя, как ее собственное тело откликается на этот мерзкий спектакль.

«Смотри, — прозвучало в сознании Анны шепот, — в каком объятии он ищет свое спасение. Видишь, как плоть становится вратами?»

Герцог положил ладонь на лоб Элоизы. И из его пальцев, из глаз и рта выползла черная, плотная дымка. Она не вырывалась на свободу, а перетекала, изливалась в Элоизу через это соприкосновение, как яд по крови. Тело женщины выгнулось в немой, дугообразной судороге, глаза закатились, открывая белесые белки, и тонкая струйка крови вытекла из уголка ее рта.

'Он использует нас… как губку, чтобы впитать яд, разъедающий его самого, — нашептывал голос, и Анна, завороженная, смотрела, как жизнь покидает Элоизу не в одно мгновение, а постепенно, в такт все тем же ритмичным толчкам.

На искаженном лице герцога не было ни жалости, ни сожаления, лишь ненасытный голод и мрачная, полная экстаза, сосредоточенность ученого, наблюдающего за удавшимся экспериментом.

«Ты сильнее меня, — донесся до Анны замолкающий шепот Элоизы. — Но станешь ли ты мудрее? Сможешь ли разглядеть возлюбленного и учителя в том, кто способен на такое?»

Герцог поднял голову. Его взгляд, теперь уже целиком заполненный Тенью, устремился прямо на Анну, словно все это время он знал, где она стоит. Он видел ее.

— Ты следующая, — прошептал он,— Ты… вечная.

Анна резко села на кровати. Вокруг была знакомая спальня, стоял предрассветный сумрак и тишина, нарушаемая лишь собственным прерывистым дыханием.

Покои герцога

— Нет… нет… — вырвалось у Анны, ее широко распахнутые глаза безумно бродили по комнате, выхватывая знакомые очертания.

Герцог сидел на краю постели, Его лицо было бледным и напряженным, в глазах сквозила тревога. Одна его рука легла Анне на плечо, пытаясь удержать ее беспорядочные метания, а другой он поправил сползшую с ее лба прохладную тряпицу.