Герцог заботливо омыл ее плечи, руки, спину, словно каждое движение было частью очищающего ритуала. Анна почувствовала, как ее тело, зажатое в тисках постоянного напряжения, наконец расслабляется, а душа наполняется забытым чувством спокойствия и защищенности.

Вода еще хранила тепло их тел, когда герцог мягко коснулся плеча Анны.

— Как бы ни была хороша и целебна вода, можно и замерзнуть в ее объятиях, — сказал он приглушенно и ласково. Герцог поднялся первым, и на мгновение Анна увидела его мускулистое тело, с которого стекали струйки воды. Герцог, не спеша, протянул Анне руку, помогая ей осторожно подняться на отполированный камень пола.

На каменном полу их уже ждали несколько полотенец из отбеленного льна. Герцог взял одно и, не спрашивая, с почтительной бережностью начал вытирать ее спину, плечи, руки. Движения его были неторопливыми, методичными, словно он совершал важный ритуал. Затем он укутал ее с головой во второе полотенце. Только потом занялся собой, смахнув влагу с тела и волос быстрыми, резкими движениями.

— Пойдем, — сказал герцог, снова беря Анну за руку.

Покои герцога

Герцог повел ее не назад в лабораторию, а через прикрытый гобеленом проход ведущий прямиком в его покои, те самые, где прошла их первая страстная ночь. На пороге Анна невольно замедлила шаг, и сердце ее сжалось от внезапного воспоминания: перед мысленным взором встал образ герцога, корчащегося в цепях.

Но теперь комнату встретила их мягким уютным светом и тишиной. Огромная кровать была застелена свежим бельем, тяжелый балдахин отдернут. От зловещих цепей на стене не осталось и следа, лишь полированная темная древесина.

— Этой комнате, как и нам, нужны новые воспоминания, — тихо произнес герцог, словно угадав мысли Анны. — И они начинаются сейчас.

Он подвел Анну к небольшому столу у камина, где их уже ждал ужин. Не роскошный пир, а скромная, но изысканная трапеза на двоих: запеченная грудка фазана в винном соусе, теплый хлеб с душистыми травами, тарелка с мягким сыром и грушами. И отдельно, на маленьком блюде, засахаренные сливы и взбитые сливки. Анна вспомнила, что совсем ничего не ела сегодня и с радостью ощутила проснувшийся аппетит.

— Но… как? — прошептала она. — Мы же никого не звали.

Герцог, наливая в два кубка густое темное вино, усмехнулся уголком губ.

— Слуги Шантосе достаточно вышколены, чтобы понимать: если их господин проводит час в купальне с молодой женой, по возвращении им захочется есть. И еда должна быть безупречной. Они слышали наши шаги в коридоре.

Они ели не спеша. Анна, привыкшая к простой пище Монсерра, с наслаждением открывала новые сложные вкусы. Соус был терпким и сладким одновременно, с легкой горчинкой пряностей, хлеб — хрустящим снаружи и мягким внутри. Герцог отрезал кусок самой нежной части фазана и переложил ей на тарелку. Этот простой жест заботы тронул Анну больше, чем все предыдущие клятвы.

Когда дело дошло до десерта, герцог взял засахаренную сливу и поднес к ее губам.

— Попробуй. Говорят, сливы — символ надежды на новую жизнь.

Плод хрустнул на зубах, рассыпаясь сладостью. Анна рассмеялась, и в ответ глаза герцога возбужденно вспыхнули.

Они допили вино под треск поленьев в камине. Страх Анны окончательно отступил, сменившись непривычным покоем. Цепей больше не существовало.

— Я тебе нравлюсь? — голос герцога прозвучал почти неслышно.

Не поднимая глаз, Анна прошептала:

— Ты очень красив, мой монсеньор Жиль.

Герцог потянул Анну за собой на кровать, уложив рядом. Приподнявшись на локте, он поймал ее взгляд.

— Я знаю, что многое в любви для тебя вновинку, — сказал он. — Но я обещаю, буду нежен с тобой, мое солнце.

Его губы легко коснулись ее губ, затем скользнули к уголку рта, к линии подбородка и опустились на шею. Горячее дыхание герцога обожгло чувствительную точку за ухом, и по телу Анны пробежала мелкая дрожь. Когда его рот нашел впадинку у ключицы, она невольно выгнулась и протяжно вздохнула.

Герцог взял ее руку и припал губами к центру ладони. Жест был настолько неожиданным и интимным, что Анна снова вздрогнула.

Герцог уложил ее на подушки, окидывая изучающим взглядом. Кончики его пальцев легли на ее ключицы и медленно провели по груди. Эти едва ощутимые прикосновения, полные сдерживаемой силы, взволновали Анну куда больше явной ласки, заставляя закрыть глаза. Пальцы герцога закружили вокруг одного соска, с каждым кругом сужая спираль, пока все ее тело не заныло от сладкого, томительного ожидания. Анна не удержалась и посмотрела на герцога, встретив его темный, сосредоточенный взгляд.

Пока язык герцога ласкал один напряженный сосок, пальцы принялись за второй, и Анна почувствовала, как груди наливаются густой, томной тяжестью. Ей хотелось чего-то большего, неведомого прикосновения, которое положило бы конец этой мучительной истоме.

— От твоей кожи исходит сладость, — голос герцога прозвучал так близко, что Анна вздрогнула. — Ничто не может сравниться с этим. Скажи, ты чувствуешь то же, что и я?

— О, да… — прерывисто пробормотала Анна.

Уголки е губ герцога дрогнули в торжествующей улыбке.

Его ладонь скользнула по животу, и Анна инстинктивно напряглась, когда пальцы коснулись сокровенного тепла между ее бедер. Прикосновение было осторожным, но настойчивым, создающим ощущения, о которых она сама не ведала.

Анна ахнула, когда пальцы герцога сменили его губы.

— Нет… не надо… — попыталась она запротестовать, но тело уже растворялось в блаженстве.

Герцог поднял голову, и твердо посмотрел на нее.

— Доверься мне.

Анна снова ощутила мягкое и безжалостное прикосновение языка. Смущение и наслаждение сплелись в тугой узел внизу ее живота. Она не понимала, хорошо это или дурно, знала лишь, что не в силах остановить жар, разливавшийся по телу. Когда герцог остановился, она чуть не вскрикнула от досады, но в следующий миг он был над ней, а потом — внутри.

Ее руки сами обвили его шею, впиваясь в мускулы плеч, когда он заполнил ее — полностью, до самых глубин. Анна застонала, пораженная этим. Он был везде.

Ответный сдавленный стон вырвался из груди герцога, когда он окончательно овладел ею. Он двигался медленно, и с каждым движением волна удовольствия накатывала все выше. Вскоре ритм сменился, стал порывистым и неудержимым.

Анна, забывшись, отвечала ему, целиком отдаваясь огненному водовороту, что уносил их прочь от всего на свете.

Тела их были влажными и расслабленными. Герцог лежал на спине, и Анна, прижавшись щекой к его плечу, смотрела, как мерцающий свет камина играет на его коже.

Кончики ее пальцев легко скользнули по его груди, витым линиям татуировок, по бледным шрамам, похожим на следы когтей. Герцог замер…

— Они болят? — тихо спросила Анна.

— Нет, — последовал такой же негромкий ответ, — Уже давно нет. Это просто… память.

Анна приподнялась на локтях, и ее губы коснулись его кожи. Сначала это было почти невесомое прикосновение к старому, белесому шраму на плече. Затем — к темному, похожему на руну знаку ниже ключицы. Каждым прикосновением она словно говорила: «Я вижу твои раны. Я принимаю твои тайны».

Анна ощутила, как под ее губами участился стук его сердца, и переместилась к таинственным знакам на его предплечье, целуя и их.

Герцог сдавленно вздохнул, и взглянул на Анну с облегчением. Казалось, с него сняли тяжесть, которую он носил годами.

— Анна… — его голос сорвался на шепот.

Он прикрыл глаза, засыпая, и его лицо, наконец, стало безмятежным. В молчаливых поцелуях Анны не было страсти, а лишь прощение, дарованное ею, и его безмолвная благодарность в ответ.

Внутренние помещения Шантосе

Анна провалилась в сон, уносящий последние следы тревоги и усталости. Ее последним осознанным ощущением было тяжелое, ровное и убаюкивающее дыхание герцога у виска и вес его охраняющей руки на ее талии.