Жиль стоял, тяжело опираясь на окровавленный клинок, его грудь прерывисто вздымалась, а в глазах, воспаленных и покрасневших от боли, медленно возвращалось осознание реальности — он был жив, а его клеветник лежал бездыханным у его ног. Его взгляд медленно поднялся и устремился на возвышение, где сидели судьи, и в этом было лишь требование, что было ему обещано.

Судья, слегка опешивший от такой стремительной и кровавой развязки, попытался сохранить благодушное выражение лица. Он тяжело поднялся, поправляя складки алой мантии, и его густой самодовольный голос разнесся над замершей площадью.

— Да возблагодарим господа за явленное чудо! — возвестил он, воздевая руки к небесам. — Воля его свершилась! Сила и истина были на стороне герцога де Лаваля, и в этом споре он побеждает! Отныне и навеки он оправдан и свободен от всех предъявленных ему обвинений! Да будет так!

Епископ, бледный и торжественный, поднялся следом и, простирая руку, осенил Жиля де Лаваля широким крестным знамением, шепча слова благословения, которые терялись в нарастающем гуле.

Толпа взорвалась. Но для Жиля этот гул сливался в единый отдаленный шум — он стоял, глубоко дыша, и смотрел в хмурое небо, чувствуя, как тяжелые цепи обвинений наконец размыкаются.

На самом краю площади, где толпа редела, уступая место грязному снегу и покосившимся домам, стояла небольшая группа людей, чье молчание было красноречивее любых криков. Бледная Анна, закутанная в темный плащ, замерла статуей. Клодетт всхлипывала, прижимая ко рту угол своего передника и беззвучно шепча слова благодарственной молитвы. Рядом неподвижно возвышался Клод Буле, и в его прищуренных глазах, читалась не радость, а холодное удовлетворение. Чуть поодаль, тесным кольцом, стояли его солдаты, их лица, обветренные и суровые, теперь освещались редкими, скупыми улыбками, и они переглядывались, коротко кивая друг другу.

Когда же слова «оправдан и свободен» наконец прозвучали, Анна вздрогнула, и ее тело внезапно обмякло. Она сделала неуверенный шаг вперед, и Клод Буле мягко поддержал ее за локоть.

— Видите, мадам, — негромко сказал он, — справедливость, бывает, и опаздывает, но не промахивается.

Но Анна уже не слышала его. Ее взгляд был прикован к одинокой фигуре на окровавленном песке. Отчаяние рухнуло, и ее хлынувшим через край чувствам не было названия — это была и дрожь облегчения, и страх, что это мираж, и безумная, почти невыносимая радость. Она просто смотрела, пытаясь привыкнуть к невероятной реальности, где ее муж был жив, свободен и победоносен. И впервые за долгое время она позволила себе ощутить, как лед в груди тает, уступая место робкому, но настоящему теплу надежды.

И в этот миг, когда гул толпы начал стихать, а небо над Нантом, казалось, вздохнуло с облегчением, произошло нечто, видимое лишь одному человеку. Жиль, все еще стоявший с затуманенным взором, вдруг почувствовал странную тишину и поднял голову.

Над площадью, словно из самого света, возникла фигура его первой возлюбленной. Не той, что горела в руанском пламени, а какой он запомнил ее в самые светлые дни: в простых доспехах, с лицом полным воли и мудрости. Ее прозрачный силуэт парил в воздухе, не касаясь земли, и от нее исходило сияние, подобное отсвету далекой звезды.

Она смотрела на Жиля, и в ее глазах не было упрека, лишь бесконечная благодарность. Ее губы тронула едва заметная улыбка, и герцог понял без слов: его долг перед ней исполнен. Затем ее взгляд скользнул через всю площадь, через головы невидящей толпы, и остановился на бледном лице Анны. В этом взгляде было столько нежности и покровительственной любви, что сердце Жиля сжалось. Он ощутил, как благословение перетекает от призрака к Анне, касаясь не только ее, но и не рожденного ребенка.

Потом призрачная дева снова посмотрела на Жиля, медленно покачала головой, прощаясь, и начала таять. Последним, что увидел Жиль, была ее улыбка, полная безмерного покоя, и он понял, что на этот раз, и навсегда, она обрела свободу.

… еще не конец

Шантосе, два года спустя

Благодарю Скади (Людмилу Смеркович) за вдохновение,

которое я искренне постаралась выразить в тексте.

Рианнон Илларионова

Прошло несколько лет, и в замке Шантосе, в который вернулся звон кубков и детский смех, настала пора отрадного покоя. В один из таких вечеров, когда первые осенние туманы уже начали стелиться в долине Луары, ворота замка распахнулись перед одиноким путником. Это был Жан Фосьен, менестрель с лютней за спиной, чья слава опережала его самого. И в роскошном замке, где когда-то витал дух мрака и отчаяния, а теперь пылал огонь в каминах, и пахло медом и яблоками, он нашел ночлег.

Именно там, под сенью величественных сводов, он и сложил свою песню. Сидя у огня, он наблюдал, как юная хозяйка замка, Анна, с улыбкой, в которой искрилась прежняя живость, но прибавилась новая, зрелая нежность, слушает его напевы, а блики рубинового кольца — того самого, материнского, которое она чудом вернула, — скользили по ее пальцам, сплетенным с пальцами супруга. На коленях у герцога, крепко обнявшего отца маленькой ручкой, сидела их двухлетняя дочь, Жанна — живое воплощение благословения, темно-золотые кудри которой окружали серьезное личико с большими, внимательными глазами.

«Хозяйка была молода и смешлива…» — заводил менестрель, и его теплый голос наполнял зал.

Анна, слушая, тихо повторяла: «Красиво…», и в ее глазах стояла вся их история — боль, страх и это невероятное счастье, что пришло после. Жиль де Лаваль, чьи виски уже украшала благородная, внушавшая уважение, седина слушал, одной рукой сжимая руку жены, а другой нежно покачивая на колене маленькую Жанну, уставившуюся на менестреля с безмолвным восторгом. Старые латы, былые свидетели битв и предательств, теперь покоились на стенах, сверкая в отблесках огня не как символы былой печали, а как напоминание о побежденной тьме.

«Я пел ей о вечной любви…»

И когда менестрель заводил эту строку, казалось, сама вечность приникала к стенам Шантосе. Свечи истекали воском, словно слезами, но это были слезы очищения. В этих стенах, выстоявших против ненависти, песня о вечной любви звучала не как мечта, а как обет, уже исполненный и продолженный в безмятежном дыхании спящей на руках у матери дочери.

«Я пел ему песни боев…»

Герцог слушал, улыбаясь, и в его молчании было больше слов, чем в любой балладе. Он сжимал маленькую ручку дочери, и ему слышалось в музыке менестреля не ярость сражений, а гимн той единственной битве, что подарила ему это спокойное и прочное будущее.

Прогостив несколько дней, Жан Фосьен собрался в путь. На рассвете он пересек гостеприимный и уютный двор замка, и в последний раз обернулся, чтобы взглянуть на зубчатые стены, рисующиеся в серой утренней дымке. В высоком окне он успел заметить силуэт Анны с ребенком на руках и стоящую рядом с ней высокую фигуру герцога де Лаваля.

Затем он тронулся в дорогу, и вскоре по обочине его пути, среди начинающих золотиться виноградников и седой от росы паутины, поплыла его песня — уже не только о хозяевах Шантосе, но и о самой жизни.

«Я пел на ходу о судьбе, что манит в опасные дали…»

И пока он шагал, его голос, становясь все тише и растворяясь в осеннем воздухе, добавлял к старому напеву новые, рожденные в стенах замка строки, обращенные к той, кого он оставил позади и к которой теперь возвращался:

«…Но не прибавляет печали. Я пел на ходу о судьбе… И все вспоминал о тебе…»

И было в этой уносящейся вдаль песне величественное спокойствие. Она уходила вместе с менестрелем, чтобы странствовать по свету, но ее главный смысл навсегда оставались здесь, в замке над Луарой, где любовь оказалась сильнее огня и стали, и где каждый вечер зажигались огни, встречающие тех, кто нашел свое пристанище вопреки всей жестокости мира.