Жан де Бросс медленно сцепил длинные, костлявые пальцы. В его взгляде, устремленном на племянника, читалось не одобрение, но холодное, безжалостное признание целесообразности.

— Сестра… — промолвил он,— Да. Это… изящно. Гораздо изящнее, чем грубый подкуп. Женщины воюют не мечами, а шепотом. И раны от их стрел заживают куда дольше.

Прежняя комната Анны

Анна вошла в свою старую спальню, тут же ощутив пустынность и заброшенность. Там было холодно, в камине не горел огонь, роскошные вещи, так поразившие ее в первый день, потеряли прежнее очарование. Анна уже считала своими покои герцога, те, откуда легко было пройти в лабораторию. Пусть полную тревожных и запретных предметов, но там стояли книги Реймонда де Монсерра, и так Анна могла быть ближе к памяти отца. Она присела на край кровати с балдахином, разложив перед собой несколько безделушек, скользя взглядом по знакомым вещам.

«Что взять с собой? Что будет уместно в его покоях, где сам воздух наполнен невысказанными тайнами?»

Мысли путались, и за этим незначительным выбором скрывалось куда больше — страх перед неизвестностью, и осознание, что ее жизнь переходит некий невидимый, но непреодолимый рубеж.

Анна вздохнула и перевела взгляд на дверцу в комнатку служанок. Разрешит ли герцог поселить Клодетт поближе? Анна справлялась, привыкнув к простоте Монсерра, но, познакомившись с роскошью, уже рассчитывала на постоянное присутствие служанки.

Анна прислушалась и слегка нахмурилась — до нее донесся приглушенный, но отчетливый звук. Сначала это был невнятный шепот, но потом к нему примешалось иной: сдавленный, прерывистый, похожий на всхлипывания, которые кто-то отчаянно пытался подавить. Анна замерла.

«Плачут? Но кто? И почему?»

Тихое горе, пробивавшееся сквозь толщу дерева и камня, показалось ей в этот миг куда более реальным и важным, чем собственное беспокойство о платьях и украшениях.

Анна поднялась с места и подошла к узкой, низкой дверце. Не дав себе времени на раздумье, она нажала на железную скобу и вошла внутрь.

Коморка, освещенная единственной сальной свечкой, встретила ее спертым воздухом и запахом мыла. В тусклом свете она увидела двух женщин, сидевших на грубом соломенном тюфяке. Николь, вся съежившись, сидела, опустив голову, и ее плечи судорожно вздрагивали. Лицо было скрыто в тени, но по сдавленным, душащим ее рыданиям было ясно: она плакала навзрыд. Рядом с ней, положив руку на ее согнутую спину, сидела Клодетт. Лицо младшей камеристки, выражало беспомощную жалость и растерянность.

Увидев вошедшую герцогиню, обе женщины вздрогнули.

— Что здесь происходит? — тихо спросила Анна,— Николь? Что случилось? Почему ты плачешь?

Увидев Анну, Николь попыталась вскочить, но у нее не хватило на это сил. Вместо этого она лишь глубже вжалась в жесткую солому.

— Николь, — снова произнесла Анна, и на этот раз ее голос звучал решительнее. Она сделала шаг вперед,— Что случилось? Говори. Может, я смогу помочь.

Николь затрясла головой, сжимая в кулаке влажный от слез платок.

— А то вы не знаете? — голос Николь на миг потерял обычную сдержанность, а взгляд полыхнул неожиданным гневом.

Анна вздрогнула. Теперь ей не казалось: в глазах Николь действительно читался неприкрытый упрек. Но за что? Она подавила желание отчитать служанку за дерзкий тон.

— Если ты провинилась перед герцогом в какой-то мелочи, я попрошу тебя не наказывать. Если хочешь уйти в деревню к семье, я не буду тебя удерживать.

Николь хмуро смотрела в сторону, потом встала. Взгляд ее уперся в Анну.

— Моя семья… из нашей семьи только я и сестра младшая… — голос Николь снова дрогнул, а по щекам потекли слезы. — Да не может быть, чтобы вы не знали?

Она снова пристально взглянула на Анну и шагнула к двери.

— Позвольте выйти на свет.

Анна кивнула, возвращаясь в свою спальню и остановившись у окна. При дневном солнце лицо Николь показалось совсем опухшим и покрасневшим, точно плакала она уже давно.

— Почему вы со мной такая добрая? — недоверчиво буркнула Николь, и Анна совсем растерялась.

— Я вижу, что у тебя серьезное горе, ведь ты не из тех, кто рыдает по пустякам. Но я могу больше, чем ты, и готова помочь, если это не нарушает человеческих… — Анна осеклась и продолжила: — иных законов.

Николь снова прижала платок к трясущимся губам.

— Как только ее увидела… сестру вашу… сразу поняла: от них она.

Николь замолчала, закрыв лицо руками, ее плечи снова начали дрожать. Анна растерянно коснулась ее спины.

— От кого?..

— От графа де Бросса.

Николь протяжно всхлипнула.

— Мою младшую сестру… — прерывисто сказала она, судорожно сжимая и разжимая пальцы,— зовут Ивонн. Она… она в страшной беде. И я тоже.

Что-то окончательно надломилось в ее душе, и слова полились с неудержимой силой, точно недавние слезы. Она говорила о долге, о ростовщике с его безжалостными, казенными письмами, о сумме, что висела над ними… И о том, что стояло за всем этим — о безжалостной воле графа де Бросса. Николь повторила его слова: «Зачем герцогу и маршалу защищать родню простой девки, ученицу портнихи? В темной подворотне мои люди найдут твою сестру… Она просто исчезнет…»

Анна слушала, не перебивая, и по мере того как перед ней вырисовывалась вся картина этого подлого, изощренного шантажа, ее первоначальная растерянность сменились холодной яростью. «Так вот как они действуют. Они находят самую уязвимую точку, самую незащищенную душу и давят».

Когда Николь, наконец, умолкла, исчерпав и слова, и слезы, Анна медленно выпрямилась.

— Поэтому ты так смотрела на меня? — осенило ее, — Ты решила, что я на стороне твоих мучителей?

Николь опустила голову.

— Простите, мадам… Ваша сводная сестра замужем за племянником графа де Бросса…

Анна резко выдохнула, осознав всю подлость ситуации. Николь шмыгнула носом.

— Так граф и порекомендовал меня в этот замок несколько лет назад, чтобы я шпионила для него… чтобы с моей сестрой ничего не случилось. Только я…

— Ты шпионила? — переспросила Анна, и Николь судорожно затрясла головой.

— Что я могла узнать, всякие мелочи… граф де Бросс в последнее время совсем лютует.

Она подняла глаза на Анну, полные робкой надежды.

— Я уж лишний раз не выйду никуда, сестру вот увидела, как она вам платье приехала шить…

— Довольно, — сказала она,— Ты больше не одна в этой борьбе, Николь. Слышишь меня?

Она сделала паузу, давая словам проникнуть в сознание отчаявшейся женщины.

— Этот долг будет выплачен, — продолжила Анна,— Я позабочусь об этом. Твоя Ивонн будет свободна по закону.

— Вы расскажете герцогу? — со страхом выпалила Николь.

Анна покачала головой.

— Скажу, но не сейчас. Нужно найти время. Пока же притворяйся, что полностью в их власти, выполни какое-нибудь незначительное поручение.

Николь, еще до конца не веря, что в ее жизни появилась надежда на избавление, низко поклонилась. Впервые за этот тягостный разговор, в глазах Николь, помимо застывшего страха и отчаяния, появилась слабая искорка доверия.

Анна закусила губы. У герцога были могущественные враги. Он не мог об этом не знать. Но сейчас они подобрались лишком близко, и это была та, которую Анна знала с самого детства: Изабо де Витре де Монфор.

Комната Изабо

В покоях, выделенных Изабо, висел тяжелый дурманящий аромат духов. Перед ней стоял распахнутый кипарисовый ларец с украшениями, словно нарочитая попытка создать уют в каменных стенах Шантосе. Сама хозяйка восседала на низком табурете перед ярко-начищенным серебряным зеркалом, медленно, с наслаждением проводя серебряной щеткой по светлым, отливающим золотом волосам, когда в дверь постучали.

— Войди, — бросила она, не оборачиваясь, и в затуманенном зеркале поймала отражение Николь. Служанка робко вошла в комнату. На фоне ее собственной, тщательно созданной, изящной позы, Николь показалась Изабо совсем ничтожной.