— Кто вы? — прохрипел барон, безуспешно пытаясь выпрямиться в кресле и не выдать страха.

Незнакомец помолчал, наслаждаясь смятением в глазах барона.

— Герцог де Лаваль, — его голос был мягок, бархатист, но в нем звенела стальная угроза. — Но я уверен…

Он бесшумно шагнул вперед и опустился в кресло напротив.

— … что вы узнали меня, едва я переступил порог.

По спине барона потек ледяной пот. Де Лаваль. Маршал Франции, о котором шептались в замках и на деревенских перекрестках, чье имя произносили со смесью страха и восхищения. Колдун. Чернокнижник. Тот, чьи жены умирали при загадочных обстоятельствах.

— Что вам угодно? — Барон попытался вложить в голос всю оставшуюся властность, но не мог унять дрожь в руках. — Как вы прошли мимо стражи?

Герцог улыбнулся.

— Проходить везде, где пожелаю, — один из моих… скромных талантов, — ответил он снисходительно. — Я пришел за своей тринадцатой женой.

Барон сглотнул. Тринадцатую. Проклятое число, число тайных знаний, число, что красовалось на титульных листах запретных гримуаров.

Герцог взглянул на барона, и в свете камина его глаза цвета старого янтаря, вспыхнули красноватым отблеском. Во взгляде читалась ледяная ясность ума, несокрушимая логика и… что-то демоническое, тлеющее в глубине.

Маска по-прежнему скрывала его лицо, оставляя видимыми лишь иссиня-черные волны волос с благородными серебряными прядями и резко очерченный подбородок с легкой щетиной. Эта нарочитая небрежность словно намекала на бессонные ночи, проведенные то ли в любовных утехах, то ли за чтением древних манускриптов.

— Моя дочь… — начал барон. — Она уже обещана графу де Монфору.

Герцог прервал его легким движением руки.

— Вы лжете. Это Анна помолвлена с графом еще в детстве. Но ваша вырождающаяся кровь меня не интересует. Мне безразлично, что вы сочините де Монфору. Мне нужна именно Анна.

Падчерица. Не его плоть и кровь. Барон ощутил облегчение, смешанное с жадным любопытством.

— Почему? — вырвалось у него, прежде чем он успел обдумать вопрос. — Приданое? Но у нее почти ничего нет, кроме клочка земли и разваливающегося замка. И чем вы докажете?..

Герцог поднял руку, и тень от его длинных пальцев легла на стену, приняв на мгновение форму когтистой лапы.

— У меня есть документ. — Он достал из плаща свиток и подал барону.

Тот опасливо развернул свиток, вглядываясь в незнакомый почерк.

— Договор о моей помолвке с Анной заключен раньше, чем с де Монфором. Подписан мной, ее отцом и свидетелем-священником. — Герцог откинулся в кресле. — Будете упорствовать, я создам вам такие проблемы, что долговая тюрьма покажется королевскими покоями.

Герцог потянул руку к графину, и барон вздрогнул, колыхнув животом, но герцог только налил себе вина.

— А будете благоразумны, я оплачу ваши долги перед королевскими сборщиками.

Барон опасливо замер, чувствуя, как сердце начинает биться с бешеной скоростью.

«Он знает. Боже правый, он знает все».

— Какие… какие именно долги вы имеете в виду? — пробормотал он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Герцог отпил вина, и его глаза снова сверкнули.

— Триста золотых ливров за просроченные платежи по землям. Плюс проценты за последние два года. — Он сделал паузу. — И, конечно, тот небольшой… инцидент с пропавшими налогами в прошлом году. Очень некрасивая история.

Барон побледнел. Если эти слухи дойдут до ушей монарха, ему не сносить головы, а его дочь Изабо, его единственное сокровище, не найдет себе мужа среди достойных дворян. А так… можно будет выкрутиться. Спасти себя. И пристроить Изабо за де Монфора, раз уж Анна уходит… уходит к этому…

Мысли де Витре скакали, как дрессированные блохи. Де Лаваль молча наблюдал за ним, попивая вино.

— Взамен, — продолжил герцог,— я прошу лишь то, что пылится без дела. Библиотеку покойного монсеньора Реймонда де Монсерра. Все его книги, записи, инструменты.

Барон застыл. Книги? Эти старые, запыленные фолианты, которые Анна так бережно хранила?

— Вы… не просите земель? Денег? — недоверчиво переспросил он.

Герцог негромко рассмеялся.

— Разумеется, прошу. Но пока можете оставаться в этом замке в качестве управляющего. Что мне нужно, я уже сказал: книги… и Анна де Монсерра.

Барон не спросил, зачем герцогу библиотека. Боялся услышать ответ.

— Я согласен, — выдохнул он.

Герцог склонил голову, будто давно знал, что так и будет.

— Решено. Через два дня я пришлю своих людей за невестой… и за книгами. Я желаю заключить брак до зимнего солнцестояния.

Он повернулся, его плащ взметнулся, и на мгновение барону показалось, что в камине погас огонь. Когда же пламя снова вспыхнуло, выхватывая из мрака знакомые очертания мебели, герцога уже не было.

Барон дрожащими руками налил еще вина.

«Я сделал это ради семьи», — убеждал он себя. Но где-то в глубине души уже шевелился червячок сомнения.

Потому что книги, которые так желал герцог, не должны были попасть в чужие руки.

А Анна… даже не знала, что ее уже продали.

Следующее утро, замок Монсерра, сад

В каменных коридорах стоял холод. Анна скользила пальцами по неровной поверхности стен — потускневшие гобелены, изображающие поблекшие сцены охоты и забытые битвы, не в силах были защитить от промозглой осенней сырости.

Две темно-русые пряди выбивались из небрежного пучка, обрамляя ее лицо с высокими, скулами и хрупким, упрямым подбородком.

Она могла пройти этот путь с закрытыми глазами — каждый выступ кладки, каждый поворот были ей знакомы.

Из глубокой ниши бесшумно выскочил черный кот с белой лапкой. Обсидиан, последнее живое напоминание об отце, жил в замке годами, появляясь и исчезая, когда вздумается.

Он умел добиваться своего. Стражники уже знали: если у ворот мяукает этот хитрец — надо впускать.

Проходя мимо, Анна задержала взгляд на массивных дверях запертой библиотеки. За ними, на потемневших дубовых стеллажах, пылилось наследие ее отца: фолианты в потрескавшихся переплетах и диковинные аппараты — сокровища, собранные по крупицам.

Отец редко пускал ее в библиотеку. Маленькая Анна мечтала в деталях рассмотреть странные приборы на массивном столе: медные циркули и стеклянные шары с цветной бурлящей жидкостью. А больше всего ей хотелось поиграть с Обсидианом, вальяжно развалившимся в отцовском кресле, но Реймонд де Монсерра быстро выпроваживал ее, отдавая на попечение слуг.

«Вырастешь, все покажу и научу», — говорил отец. Но не успел.

— Опять ты, Оби, — Анна улыбнулась, когда кот, урча, потерся о ее ноги. — Всех мышей распугал на кухне или приберег парочку на ужин?

Кот ответил лишь гордым взглядом янтарных глаз и растворился в сумрачном повороте коридора. Анна поспешила к замковым дверям.

Сад в утреннем тумане был напоен горьковатыми ароматами увядающих трав. Анна глубоко вдохнула воздух, пахнущий влажной землей и сладковатым тлением опавшей листвы.

Ее ловкие пальцы привычным движением нашли на старой каменной скамье старый секатор и плетеную корзину — вещи матери, которые Анна берегла, как реликвии.

— Ну, мои красавицы, — шепнула она, наклоняясь к лаванде. Точные движения рук — срез выше пары листьев — говорили о годах практики. Здесь, среди шелеста листьев и жужжания последних пчел, Анна чувствовала себя по-настоящему свободной — от условностей и чужих решений.

Опустившись на колени перед розовым кустом, она вспомнила наставления матери:

«Роза прощает грубость ножа, но гибнет от небрежных рук».

Голос звучал так ясно и отчетливо, будто мать стояла прямо за спиной. Анна открыла глаза. Сад был пуст и тих. Лишь осенний ветер, словно невидимый садовник, шевелил иссоп и лаванду, разнося их пряный аромат.

Пальцы, рыхлившие влажную землю, внезапно наткнулись на что-то холодное и скользкое — корень, покрытый гнилью, — и, на свободу вырвалось то, что Анна годами держала запертым в самом дальнем чулане памяти.