Ей было четырнадцать.

В тот вечер она снова пришла в библиотеку, нарушив запрет. Это была комната с высоким потолком, где всегда пахло пергаментом, чернилами и горькими травами. Отец сидел за столом, его обычно аккуратно подстриженная борода была всклокочена, а глаза горели нездоровым лихорадочным блеском.

— Папа? — шепотом, полным страха и недоумения, позвала она. Его вид — дикий и отрешенный — напугал ее; таким, потерянным и чужим он никогда не выглядел.

Реймонд де Монсерра резко обернулся, и его лицо, обычно спокойное, на мгновение исказилось гримасой — не улыбкой и не гневом, а чем-то невыразимо странным и оттого пугающим.

— Анна, — сказал он хрипло и незнакомо, — тебе нельзя сюда. Никогда.

Она хотела подбежать, обнять, как делала в детстве, когда ее мучили ночные кошмары. Но отец резко отстранился.

— Немедленно возвращайся в свою комнату! Сейчас же!

Анна повиновалась. А на следующее утро, затаив дыхание, стояла на цыпочках у двери родительской спальни, подслушивая разговор лекаря с матерью.

Сквозь щель она видела, как свет свечи играл на бледном лице отца. Его благородные черты, обычно такие выразительные, теперь казались восковыми. Пальцы, всегда ловко перелистывавшие страницы фолиантов, судорожно сжимали край одеяла.

— Отравление, мадам, — бормотал лекарь, пряча глаза и вертя в пальцах трубку для прослушивания сердца. Его грязные ногти контрастировали с белизной простыни,— но я клянусь, не ведаю, каким ядом! Его природа мне незнакома!

Мать не плакала, а лишь крепче сжала руку мужа, когда тот зашелся в кашле. Алые брызги оставили на его губах жуткий узор.

Анна моргнула, прогоняя наваждение, и перевела взгляд на землю.

Черная, как платье матери на похоронах. Влажная, как та, что сыпалась на гроб ее отца. Анна помнила все: гроб, опускаемый в землю, завывания священника и тошнотворную смесь запахов ладана и мокрой глины.

Через полгода в опустевший замок пришел новый хозяин, а мать Анны обменяла траурные одежды на подвенечное платье без единого украшения. Церемония была столь же скромной, сколь и поспешной.

«Наши земли теперь в безопасности, — словно пытаясь оправдаться, шептала мать той же ночью, расчесывая волосы Анны костяным гребнем. — Но никогда не упоминай при нем о книгах твоего отца. Некоторые знания слишком опасны для обычных умов».

Но барон откуда-то узнал, и Анна помнила его слова:

— Ты будешь слушаться и будешь тихой. А если осмелишься рыться в библиотеке, я брошу эту ересь в огонь.

Его холодные снулые глаза скользили по Анне, как по неодушевленному предмету. Побледневшая мать стояла рядом, сжав губы, но молчала. Анна так и не поняла, было ли то молчание сообщницы или жертвы.

Анна вздрогнула, возвращаясь из прошлого в сырое осеннее утро.

«Скоро приедет Жюстин, — промелькнуло у нее в голове. — Еще немного, и я вырвусь из этой клетки. Стану графиней де Монфор».

Но внутренний голос тут же настойчиво заспорил: разве это то, чего она хочет? Стремилась бы она к этому браку, если бы родители были живы? Способен ли Жюстин, человек из мрамора и правил, понять ту бурю, что порою бушевала в груди, ту жажду знаний, что жгла изнутри?

Возможно, именно от безысходности этих мыслей ее всю неделю терзал навязчивый, будоражащий сон…

Темнота, в которой не видно собственной руки. Тяжелые, мерные шаги за спиной. Горячее дыхание на ее шее. Сильные, уверенные руки хватают ее за талию, прижимают к чему-то твердому. Она не видит лица, только чувствует прикосновение губ к обнаженному плечу, слышит низкий, бархатный голос, шепчущий слова на незнакомом языке…

Анна встряхнула головой, отгоняя будоражащее видение. Кем бы ни был этот темный незнакомец из ее снов, он был полной противоположностью Жюстину — воплощению холодного расчета и благопристойности.

Она прикрыла веки, и память тут же перенесла ее в день первой встречи с женихом.

Жюстин де Монфор был на семь лет старше Анны. Высокий, статный, с пепельно-русыми волосами, собранными черной лентой. Неискушенной девочке он показался существом иного мира — удивительно прекрасным, но лишенным тепла. Его глаза цвета неба перед снегопадом смотрели слишком холодно и оценивающе для человека его лет.

В темно-синем дублете, расшитом серебром, с тяжелым фамильным перстнем в виде оскаленной волчьей головы, Жюстин де Монфор казался собственным портретом, а не живым человеком.

— Мадемуазель де Монсерра, — он склонился в безупречном поклоне, но даже не попытался улыбнуться ей.

Анна, в своем лучшем платье из голубого бархата, подбитом мехом горностая, сделала реверанс, и слова вырвались сами:

— Вы действительно… хотите на мне жениться?

Жюстин смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде читалось легкое изумление, будто он не ожидал такой дерзости от тихой мышки. Наконец уголки его безупречных губ едва заметно дрогнули:

— Когда-нибудь, возможно. Но не сегодня. — Он развернулся и отошел, потеряв к ней всякий интерес.

С тех пор он появлялся в их замке лишь раз в год, хотя его владения располагались неподалеку, и всегда осенью. Неизменно вежливый и холодный, словно октябрьские сумерки.

Он интересовался ее успехами в вышивании, но никогда не спрашивал, что она чувствует и о чем мечтает, или какие читает книги.

Его подарки были так же практичны, как он сам: изящный молитвенник в кожаном переплете, пустой хрустальный флакон для духов, а в прошлом году — ножны для дамского кинжала.

— Вам стоит научиться защищать себя, мадемуазель, — сказал он тогда, вручая подарок. — В наше смутное время даже женщине не мешает владеть оружием.

И на этом все. Ни одного лишнего слова, ни теплого жеста, ни взгляда.

Анна не могла представить, как эти холодные руки обнимают ее, тонкие губы касаются ее щеки, как этот рассудочный человек смеется вместе с ней от всей души. Она понимала, как невероятно повезло ее матери — отец, суровый с чужими, был нежен и внимателен с ними обеими.

Не будь перед глазами этого примера, Анна, возможно, смирилась бы с участью удобной и молчаливой супруги. Но эта пустота между ней и Жюстином была невыносима.

— Вам в тягость этот брак… со мной? — решилась она спросить во время его последнего визита.

Жюстин повернулся, и впервые за все годы знакомства в его глазах мелькнуло нечто, кроме вежливой отстраненности: удивление, смешанное с досадой.

— Здесь речь идет не о желаниях или тяготах, мадемуазель. Только о договоре. Я дал слово вашему отцу…

— А если я откажусь? — выпалила Анна, не думая ни о приличиях, ни о последствиях.

Жюстин не изменился в лице.

— Тогда ваш отчим, без сомнения, найдет вам другого мужа. А я… — он сделал паузу и едва заметно вздохнул, — я, по крайней мере, не зверь.

На рассвете он уехал.

С тех пор прошел целый год. Анна встряхнула подол платья, сбивая налипшие травинки,

«Разве брак — это просто отсутствие жестокости?» — она отчаянно, всеми силами своей души сопротивлялась такой судьбе, зная, что иное счастье — редкая, почти невозможная удача для женщины ее круга.

Она снова представила лицо Жюстина — благородные, словно высеченные из мрамора черты, сдержанную, почти невидимую улыбку. Граф де Монфор: добродетельный, богатый, приближенный ко двору. Безупречный аристократ. Идеальная партия.

Но в прошлый его приезд он смотрел на нее лишь с холодным, отстраненным восхищением коллекционера, разглядывающего новое приобретение. Как ни старалась, Анна не могла разглядеть в глубине его ясных глаз ни искры страсти, ни тени настоящего желания. Только чистый расчет и чувство долга, как он и сказал ей тогда.

«А мне разве нужна страсть?» — даже сейчас она не была готова признаться себе, что тот темный и тревожный сон запал ей в душу гораздо глубже, чем того хотелось.

Нет. Ей нужен безопасный дом, где она не будет чужой, где ее книги, мысли и мечты не будут вызывать насмешек и подозрений. Но что, если граф де Монфор ищет в жене лишь удобную, хорошо воспитанную хозяйку для своего имения?