— Время, — прошептал он. — Только дай мне время.

Герцог еще мгновение стоял, затем резко выпрямился. Он подошел к столику, взял что-то, и тот самый, смятый, но целый лист бересклета спланировал к ногам Анны.

— Выбор за тобой, Анна, — герцог повернулся к двери, — Но знай: если выпьешь это зелье… я все равно буду ждать.

Он стремительно вышел. Анна осталась стоять, парализованная бурей, что он посеял в ее душе. Правая рука ее горела, запястье, где касались его губы, казалось, было отмечено незримым, жгучим клеймом. Она машинально прижала к нему холодную и дрожащую левую ладонь, пытаясь остудить этот жар.

«Кто же он? — спрашивала она себя, — Хладнокровный и расчетливый убийца? Или… единственный, кому нужна именно я, такая, как есть. А не титулы и земли…»

Ноги Анны подкосились, и она опустилась на пол возле камина. Пальцы вслепую нашарили злополучный лист бересклета — немой символ ее жалкой, неудавшейся попытки бегства. Герцог смял его, но оставил целым. И его слова прозвучали в памяти с новой силой: «Выбор за тобой».

Какой у нее может быть выбор, если испуганный рассудок напоминает о могилах в саду, а все остальное в ней молит о совершенно ином? Ее тело теперь знало тепло его рук, мягкость его губ и дрожь в его голосе, когда он просил поверить ему.

Герцог боялся. Эта мысль поразила Анну. Он боялся ее отказа. И перед этой уязвимостью меркла вся его мрачная слава.

Анна поднялась, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется решимостью. Ее взгляд снова упал на лист бересклета.

«Если выпьешь этот чай… я все равно буду ждать».

В словах герцога не было ни угрозы, ни приказа, лишь печаль и доверие. А ведь она однажды уже нарушила данное ему слово.

Анна сжала лист в кулаке.

«Я не знаю, кто он. Убийца или несчастный человек. Но я выбираю рискнуть. Я выбираю узнать, — это решение разом вытеснило все сомнения. — Пусть это окажется последней ошибкой в моей жизни. Но это будет мой выбор».

Анна разжала руку. Лист бересклета упал в огонь, вспыхнул на мгновение и обратился в пепел.

«Он говорит, что любит меня, — подумала она, глядя на угасающие угли. — Это безумие. Но я… хочу ему верить. Я хочу стать его женой».

Замок Шантосе, несколько дней спустя

День зимнего солнцестояния выдался хрустально-ледяным, но бесснежным. Анна неподвижно стояла перед высоким, в серебряных узорах, зеркалом, а Жаннетта с Николь творили вокруг нее таинство. Сперва на Анну надели тончайшую батистовую камизу, прохладную и невесомую, как утренний туман. Затем — тяжелое, алое платье, ткань которого струилась и переливалась как живая кровь.

«Видела бы матушка, куда повернулась моя жизнь… из скромного Монсерра в эти сумрачные, величественные залы», — пронеслось в голове Анны.

Она еще раз оглядела свадебное платье. Оно было густого оттенка спелого граната или старого вина. По лифу и широким рукавам серебром была вышита причудливая вязь — стилизованные птицы дома де Лаваль, напоминавшие аистов. Волосы Анны убрали в сетку, расшитую мелким речным жемчугом.

Наконец, все было готово.

— Взгляните, мадемуазель… простите, ваша светлость герцогиня, — простодушно улыбнулась Жаннетта.

Николь тоже отошла на несколько шагов, и Анна смогла увидеть свой законченный образ.

В первый миг она не узнала себя. Прежняя девушка в скромном наряде исчезла. Перед ней стояла женщина с высоко поднятой головой, в наряде цвета клятвы на крови. Ее глаза сейчас горели изнутри спокойным и ясным огнем, а жемчуг на груди и волосах матово мерцал, повторяя сияние ее взгляда.

«Это я? Это действительно я?» — мысли Анны трепетали, она дрожала от неясного предвкушения.

Страх не исчез, а лишь затаился на дне души, холодный и тяжелый, как речной камень.

«Пусть это слепо и наивно… но я хочу верить… Хочу дать ему шанс… и себе тоже».

Анна помнила боль в глазах герцога, тот дикий, первобытный ужас потерять ее еще до того, как успел обрести, и снова ощутила под своей ладонью неистовый стук его сердца — сердца воина, мага, грешника, но живого человека.

«Так лгать невозможно! Так притворяться — выше человеческих сил! Я нужна ему. Не ради земель и денег, а ради меня самой».

— Я готова, — сказала она, и голос ее не дрогнул.

Николь подала Анне большой кубок, наполненный темной ароматной жидкостью.

— Выпейте, ваша светлость. Дорога в капеллу долгая, — слова прозвучали как обычная, житейская забота, но в глубине темных зрачков Анна уловила напряженное, ожидание.

«Отказаться? — сверкнула в сознании осторожная, трусливая мысль. — Но тогда они сразу поймут… что я боюсь, что не доверяю ни им, ни ему».

Анна не могла, не имела права показать и тени страха. Собрав всю свою волю, она механически поднесла тяжелый кубок к губам. Напиток оказался горьковатым, с непривычным, терпким послевкусием, оставляющим на языке легкое ощущение жжения.

«Какие-то особые пряности, — попыталась она успокоить себя. — Наверное, герцог привез их из своих заморских странствий…»

Она поймала взгляд Николь и замерла: теперь в темных зрачках служанки плясали колкие, торжествующие искры. Это было так на нее не похоже, что Анна списала все на игру света и собственное возбуждение.

Она сделала еще один, больший глоток, чувствуя, как тепло разливается по желудку, согревая и успокаивая, и это ощущение было даже приятны. Но вскоре тепло стало навязчивым. Стены комнаты начали медлен, неуловимо поворачиваться, словно оказались частью гигантского механизма, а зеркало превратилось в зыбкий портал, ведущий прямиком в тот самый кошмар, что преследовал ее с первого дня в Шантосе.

Звуки стали глухими и далекими, будто доносились сквозь стену. Шуршание юбок, голоса служанок — все слилось в ровный гул, похожий на шум моря в раковине. Ее собственное дыхание, напротив, казалось медленным и неестественно громким.

Анна попыталась поднять руку, чтобы поправить выбившуюся прядь, но пальцы не слушались. Это было жутковато и… будто происходило не с ней, а с кем-то другим, за кем она лишь наблюдала. Острая вспышка паники тут же утонула в новой волне апатичного, всепоглощающего спокойствия.

«Что со мной? — приплыла ленивая и равнодушная мысль, — Я заболела? Или это просто от волнения?»

Анна сделала шаг к двери и покачнулась.

«Дышать… нужно просто… дышать…»

Анна видела, что служанки говорят с ней, их лица выражают беспокойство, но слов разобрать не могла. Их черты расплывались, как свежие картины под дождем. Она хотела успокоить, сказать, что все хорошо, она просто устала, но язык не слушался, он стал мягким и бесформенным, как лоскут шелка.

Пол под ногами колыхался, как палуба корабля в шторм. И сквозь этот нарастающий туман пробилась отчетливая и горькая догадка.

«Меня чем-то опоили. Но зачем?» — вяло подумала Анна.

Но даже эта мысль не могла одолеть барьер безразличия. Она утонула в следующей волне тепла, унося с собой последние попытки сопротивления. Воля, тревоги, страхи — все это безвозвратно уплывало прочь, оставляя после себя послушную и безмолвную куклу, чья парализованная душа была заточена где-то глубоко внутри.

Анна едва ощутила, что ее взяли под руки с двух сторон и куда-то повели. Коридоры, освещенные факелами, сменялись на галереи с причудливым сиянием газовых ламп, но лестниц и ступеней Анна не ощущала. Она словно парила над полом как недавний призрак.

Анна ожидала увидеть замковую капеллу, похожую на ту, что была в Монсерра, сияющую позолотой и радужными бликами витражей. Но ее потянули к узкой винтовой лестнице, что уходила в самое нутро Шантосе.

Наконец, ее провожатые остановились перед почерневшей от времени дубовой дверью, покрытой полустертыми, но оттого не менее зловещими резными знаками.

Священника не было. Смутно знакомый слуга молча отворил перед ней дверь и отступил в тень. Анна медленно переступила порог, и подавленный ужас намертво застыл у нее в горле, перекрывая дыхание.