Это была не часовня. Перед ней расстилался храм древнего, забытого божества.

Подземелья Шантосе

≼═══════════════════≽𝔊𝔦𝔩𝔩𝔢𝔰 𝔡𝔢 𝔏𝔞𝔳𝔞𝔩 ≼═══════════════════≽

Массивное, давящее первобытным величием помещение было вырублено прямо в скале. Сводчатый потолок тонул в клубящемся сумраке и поглощал любой звук.

Свет давали не свечи, а чаши с темным, густым маслом, где плавали черные фитили. Неровное пламя отбрасывало на стены пульсирующие, рваные тени, оживляя барельефы.

Стены были покрыты грубыми изображениями: гигантский дуб, чьи корни уходили вглубь фундамента, а ветви пронзали каменный свод. Олени, сцепившиеся рогами и застывшие в безысходной схватке. Женщина с перепончатыми крыльями летучей мыши и пустыми глазницами. Казалось, камень страдал, когда его заставили принять эти формы.

Вместо алтаря в центре стоял огромный плоский черный камень-жертвенник. На его отполированной поверхности лежали не привычные атрибуты церемоний, а грубый нож с рукоятью из черненого рога и чаша, выточенная из цельного куска темного агата.

Тишина здесь стояла не благоговейная, а выжидающая, словно воздух перед грозой. Анне почудилось, будто сама скала медленно и равнодушно дышит ей в затылок.

Она замерла, ее великолепное алое платье, еще недавно бывшее символом триумфа, казалось здесь кощунственным чужеродным пятном. Этот наряд был создан для витражного собора, для ликующих труб и солнечных лучей. Здесь же оно выглядело как запекшаяся кровь на могильной плите.

Налитая тяжесть в конечностях начала отступать, сменяясь противным, щекочущим покалыванием. Туман в голове медленно рассеивался, словно невидимые руки раздвигали пыльные гобелены. Мысли, до этого вялые и бесформенные, обретали острые, колкие края. С каждым ударом сердца мир вокруг становился четче и безжалостнее. Иллюзия умиротворения испарилась, обнажив жуткую реальность.

«Все это время это место ждало именно меня!» — озарило Анну.

Страх вернулся и сдавил виски, словно холодный обруч. Это был не явный и понятный страх перед гневом герцога, а глубинный ужас перед неведомым. Перед тем, что было старше и больше ее самой, старше этих стен, старше, возможно, самого человечества.

«Для чего это все?.. Что он задумал?.. Во имя каких сил?»

Анна обвела взглядом сумрачные стены, ища крошечный намек на утешение и надежду, и не находила.

Словно отвечая на невысказанные вопросы Анны,в часовню вошел герцог.

Он был одет с мрачным величием: дублет из черного бархата украшала причудливая вышивка серебром — те же переплетающиеся корни и ветви, что и на стенах, словно он был живой частью этого подземного мира. Он походил не на жениха, идущего к алтарю, а на верховного жреца забытого культа или темного короля в своих владениях.

Но когда герцог подошел ближе, и свет масляных чаш упал на его лицо, Анна увидела в его глазах предназначенную лишь ей одной нежность. Его взгляд, обычно насмешливый и проницательный, сейчас смягчился.

— Анна, — сильный голос герцога заполнил давящую тишину часовни, подчинив ее себе. Он взял ее ледяные пальцы в свои, согревая дыханием, — Ты дрожишь. Не бойся. Никогда не бойся меня в этом месте. Здесь — моя истина.

Он подвел ее к черному камню—жертвеннику. Среди предметов, которые Анна заметила раньше, лежала узкая лента из неотбеленного льна, расшитая причудливыми нечитаемыми письменами.

— Для мира и королевского двора мы уже обвенчаны утром в капелле, — герцог говорил мягко, но в голосе чувствовалась непреклонность, — Обряд для людей мы пропустим. Этот мы совершим для сил, что правят миром из тени. И для нас.

Герцог взял ленту.

— Сегодня, в ночь солнцестояния, мы свяжем судьбы пред лицом Старых Богов, что хранят этот замок.

Он обвил лентой хрупкое запястье Анны, затем, не отпуская ее взгляда, обернул ленту вокруг своего могучего запястья, соединив их руки. Кожа касалась кожи, и в этот миг Анна явственно ощутила: теперь только герцог стоял между ней и мраком вокруг, и только в нем была ее единственная защита.

— Я… — голос Анны сорвался. Этот обряд был так далек от всего, что она знала, что впитала с молоком матери. Разум твердил о вечном проклятии, но жажда познания влекла ее вперед с силой, против которой были бессильны все доводы благоразумия. — Монсеньор… это… законно?

Герцог усмехнулся, и в его глазах сверкнуло то самое пламя, что привлекло Анну с момента их первой встречи. Перед ней стоял человек, для которого не существовало ни земных, ни небесных законов, кроме его собственной воли.

— Мне нет дела до общества с его лицемерными правилами, — отрезал герцог, сжимая ее руку еще крепче,— Для меня — это реальнее любой скрепленной печатью грамоты. Это моя правда. И я хочу, я требую, чтобы она стала нашей общей.

Герцог заглянул в лицо Анны, ища подтверждение своим словам, и она слабо кивнула, еще до конца не понимая, согласна ли на самом деле. Внутри нее бушевала настоящая война между тем, чему ее учили, и тем, что она видела сейчас.

— А что Старые Боги потребуют от меня взамен? — проницательно спросила она.

Образы на стенах… дышащие древней силой барельефы… черный камень-жертвенник… все это было чуждым и пугающим. Привычная, уютная вера назвала бы это не иначе как грехом и падением. А герцог был плотью от плоти этого места. И сердце Анны рвалось к нему, к этой мощи и тьме, в то время как разум цеплялся за последние обломки знакомого мира, шепча о кощунстве, ереси и вечном проклятии. И лишь рука герцога, твердая и теплая, казалась единственной точкой опоры в этом колдовском, завораживающем мраке.

— Только то, что ты готова дать, — ответил герцог, — И все, что я смогу им предложить вместо тебя.

В его взгляде не было торжества или холодной уверенности хищника. Только лишь нежность, та самая, что Анна слышала в его голосе, когда герцог клялся ей у камина. И этот контраст — мрак святилища и человеческое тепло его рук, грубые символы на стенах и беззащитная дрожь в его голосе — раскалывал ее защиту надвое.

Герцог предлагал ей не падение в грех, а иную законность, глубинную и доисторическую. Пришедшую из эпох, когда языческие боги ходили по земле и разговаривали с людьми на языке грома и шелеста листьев. И герцог не требовал, чтобы Анна отреклась от себя, лишь приглашал вспомнить что-то более древнее и потому — более истинное.

Анна отогнала последние уговоры сомнений и посмотрела на их соединенные руки. На эту простую полосу ткани, что связала ее с этим мужчиной перед лицом сил, что были старше самого времени.

Она бесстрашно подняла на герцога глаза.

— Монсеньор… — с трудом заговорила Анна, — Я не боюсь. Это совсем не та жизнь, к которой я привыкла, но что-то внутри меня хочет стать частью этой силы. Это то, чем занимался мой отец…

Герцог молчаливо кивнул в ответ на ее слова, и это одобрение придало ей сил…

— Моя душа… она не так хрупка, как вам кажется, — выдохнула Анна, непроизвольно зажимая в кулаке ленту. — Я уже здесь. Я уже все это вижу. И не смогу притвориться, что этого не было. Но, перед тем, как согласиться… мне нужно понять.

Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Расскажите мне. Что должно здесь произойти? Что от меня потребуется? Я не испугаюсь. Но мне нужно знать.

Герцог попытался было что-то сказать, но Анна твердым голосом продолжила:

— Я вошла сюда с открытыми глазами, пусть и в мороке ваших зелий. Но иллюзии закончились. Я хочу знать всю правду, какой бы горькой и страшной она ни была.

Что от меня потребуется? Я не испугаюсь, я буду учиться и наблюдать. И только тогда я решу, стану ли частью того, что вы зовете своей истиной.

В глазах герцога вспыхнула яростное ликование. Он не закружил ее, а одним плавным и властным движением притянул к себе.

— Я не ошибся в тебе, Анна де Монсерра, — воскликнул герцог, — И сегодня я сделаю тебя полностью своей.

Поцелуй герцога обрушился на нее. Это был властный, страстный, языческий поцелуй, полный голода и обладания. В нем была вся тьма Шантосе, его тайн и запретных знаний. Поцелуй растворил остатки последних сомнений.