— Мэтр Анри, мы закончили! — крикнул один из подручных палача, подскакивая ближе.

Палач ожидал у подножия эшафота, облаченный в потертый багровый камзол, отмеченный знаками его мрачной гильдии. Он стоял, бесстрастно взирая на суету, и его обветренное лицо напоминало потрескавшуюся глину.

— Мэтр Анри… — повторила Анна и ее едва слышный голос замер в воздухе.

Палач медленно обернулся на нее, и в его запавших глазах не читалось ни гнева, ни любопытства, лишь привычка к чужим мольбам. В ее опрятном, хоть и поношенном платье, в бледности ее лица и в том, как она сжимала свой жалкий сверток, не было ничего от знатных господ, что приходили к нему с угрозами или золотом.

— Убирайся, женщина, — прохрипел он,— Не место тебе здесь. Его участь решена. Ты кто ж ему, служанка?

Палач бросил еще один взгляд на Анну, словно оценивая ее молодость и красоту.

— Я его жена, — выдохнула Анна, делая шаг вперед, и комок жалости к самой себе и к нему, закованному где-то там, в монастырских казематах, сдавил ей горло.

«Не сейчас, ради всех богов, не сейчас…»

Палач шагнул ближе, нависая над Анной и бросая взгляд на остановившегося рядом шевалье Буле. Мэтр Анри взглянул на нее пристальнее, и его взгляд дрогнул, но не сочувствием, а лишь усталой горечью.

— Жена колдуна и еретика. Ищешь приключений на свою голову?

Анна поняла, что палач ей не верит.

— Он не колдун! — выкрикнула она, и горячие, искренние слова, наконец, полились рекой, — Он ученый и врач! Он изучал строение тела человека, травы, свойства металлов… Он искал способы лечить лихорадку, заживлять раны, а не призывать демонов!

Она умолкла, переводя дух. Палач не перебивал ее, он смотрел сквозь нее куда-то далеко.

— У меня была дочь, — неожиданно и глухо ответил он, — Умерла. Простая царапина, потом жар… Не помогли ни знахари, ни святые мощи. — Он коротко взглянул на Анну и снова отвел взгляд, — Ей были бы сейчас твои годы… может, и жива бы была, найдись тогда такой врач, как твой муж.

Сердце Анны сжалось от внезапной, чужой боли, которая вдруг стала мостом между ними. Она видела, как сжались могучие плечи палача, несущие вину множества жизней, но лишь одна смерть имела для него значение.

— Я не могу остановить колесницу правосудия. Но я могу… облегчить участь того, кто в нее попал. Огонь — жестокая смерть. Духи пламени не спешат забирать души, они любят помучить плоть. — Палач помолчал, давая ей понять. — Я могу сделать так, что он не почувствует огня. Помогу ему уйти с миром. Это единственное, что в моих силах.

Анна зажмурилась, и по ее щекам, наконец, покатились слезы — по мужу, по их несбывшимся надеждам, по той девушке, что умерла от царапины, по всей этой безжалостной жестокости мира. Не было ни сделки, ни торга. Это была последняя, мрачная милость, которую мог предложить этот человек, в чьей душе, зачерствевшей от крови и пепла, еще тлел уголек памяти о дочери.

Рука Анны, дрожа, скользнула в сумку. Она вынула тусклый серебряный перстень, и на мгновение в ее памяти вспыхнул образ улыбающейся матери, прежде чем она, не глядя, с силой, будто отрывая от сердца, протянула его палачу. Палач не бросил на него жадного взгляда, не взвесил в руке, он лишь медленно и тяжело кивнул, и взял. Анна ощутила, как в ее душе что-то окончательно и бесповоротно обрывается.

— Это… все, что у меня есть, — почти беззвучно прошептала она, — Он… он не должен был так умирать. Он хотел только помогать людям…

— Ступай, женщина, — ответил палач, — Ты больше не увидишь мужа. Но я сдержу слово.

Анна, не оборачиваясь на безмолвно следующего за ней шевалье Буле, и ее плечи снова опустились, как тогда, на улице Плотников, но теперь душе не осталось ни проблеска надежды.

Ратуша в Нанте

Зал суда в ратуше Нанта утопал в торжественном полумраке. Лучи света из высоких окон разбивались о темноту под сводами. За массивным столом, покрытым алым сукном, восседал судья, а его подручные замерли по сторонам, готовые в любой миг исполнить молчаливый приказ. В стороне от прочих, расположились истец — Жюстин де Монфор, чье юное, надменное лицо выдавало холодную уверенность в своей правоте. Его дядя, граф де Бросс, сидел рядом, молчаливо утверждая, что истинная власть в этом процессе принадлежит отнюдь не судье.

В центре зала, на убогом деревянном стульчике для подсудимых, сидел Жиль де Лаваль. Он не выглядел ни сломленным, ни испуганным. Его осанка, даже в простом, лишенном знаков отличия дублете, сохраняла врожденную аристократическую выправку, и это раздражало больше, чем любое открытое неповиновение. Лишь тень под глазами выдавала ночи, проведенные в сырой темнице, но ясный и насмешливый взгляд был направлен на обвинителей.

Тучный судья тяжело поднялся, возвышаясь над остальными.

— Жиль де Ре де Лаваль-Монморанси! — гулко прокатился его голос по залу. — Вам вменяется в вину, во-первых, ересь — отрицание бессмертия души и божественной сути мироздания, потакание дьявольским наукам!

Герцог слегка склонил голову, будто принимая комплимент.

— Ваша честь, я поражен. Не думал, что мои скромные изыскания столь сильно заняли ваш суд. Разве изучение творения господа, будь то течение крови в жилах или движение светил, не есть высшая форма восхваления его мудрости? Или вы полагаете, что всевышний создал мир для того, чтобы мы, закрыв глаза, твердили лишь заученные молитвы?

В зале прошел сдержанный ропот. Судья, не меняясь в лице, продолжил, ударяя пальцем по лежащему перед ним свитку.

— Не уводите речь! Во-вторых, в замке Шантосе найдены запрещенные книги и диковинные инструменты, чье назначение темно!

— Ах, книги! — воскликнул Жиль с притворным ужасом. — Этот ужасный порок — чтение. Что до инструментов… Разве лекарь, вскрывающий тело, чтобы понять причину хвори, совершает грех? Или вы предпочитаете лечить молитвой сломанную ногу?

— Вам также вменяется в вину торговля с Англией в период войны! Вы поставляли врагам металл для их мечей и зерно для их армии!— продолжил судья, его голос стал тверже и громче. — А это уже государственная измена!

На лице герцога появилась улыбка.

— Металл и зерно… Увы, ваша честь, здесь я бессилен что-либо отрицать. Голод — плохой союзник, а пустая казна — худший советник. Я лишь… способствовал тому, чтобы английские печи плавили металл, а их солдаты были сыты. Разве не сказано в писании: «Возлюби врага твоего»? Возможно, я понял эту заповедь слишком буквально. — Он сделал паузу, — Иногда, чтобы одержать окончательную победу, нужно сперва помочь врагу встать на ноги… чтобы затем с чистой совестью свернуть ему шею. Или, как показала история, — его взгляд стал особенно пронзительным и острым, — иногда достаточно просто подбросить дров в уже готовящийся костер. Некоторые огни, как известно, горят слишком ярко, чтобы их можно было безопасно наблюдать.

— Люди пропадали в ваших владениях! — завопил де Монфор, уже не скрывая ярости. — Вы проводили над ними чудовищные медицинские эксперименты!

Воцарилась тишина. Даже епископ перестал перебирать четки. Жиль де Лаваль медленно поднялся. Теперь казалось, что это он возвышается над своими обвинителями.

— Пропадали, — тихо, но внятно повторил он. — Да. В моих землях, как и по всей Франции, свирепствовала чума. Люди умирали десятками. Их тела, чтобы не распространять заразу, было велено сжигать. Я же… просил отдать мне тех, у кого не осталось родни. Я рисковал собой, прикасаясь к зараженным трупам, чтобы зарисовать ход болезни, чтобы понять, как она убивает. Да, я вскрывал их. Я изучал. И каждое такое тело было впоследствии предано огню. Я хоронил их пепел. Я не экспериментировал на живых. Лишь пытался найти ключ к спасению живых. — Он обвел взглядом зал,— Вы обвиняете меня в жестокости? Я видел, как ваши солдаты вешают крестьян за подозрение в воровстве. Я видел, как жгут еретиков. Вся эта страна — один большой, кровавый эксперимент над человеческой плотью и духом. Я же всего лишь пытался… хоть немного облегчить.