Она протянула ему горшочек, и ее пальцы слегка задрожали от напряженного ожидания. Лесть, вплетенная в благочестие, сделала свое дело. Цирюльник взял сверток, повертел в руках, поднес к носу, оценивая запах ивовой коры и других, знакомых ему трав. Он видел, что мазь свежая, горшочек чистый, а в глазах этой простой женщины — ни тени лукавства, лишь смиренная надежда.

— Ну что ж… — наконец проговорил он, и его голос смягчился до деловой заинтересованности. — Милость к страждущим — богоугодное дело. Может, и впрямь святой Мартин помог… Попробую предложить его милости. — Он отставил горшочек на полку, рядом со своими снадобьями. — Как тебя звать, женщина?

Но Анна уже отступала к двери, испуганно качая головой.

— Не стоит, мессир. Грех гордиться милостью божьей. Главное, чтобы помогло.

И она выскользнула на улицу. Цирюльник еще мгновение смотрел на дверь, потом пожал плечами и с легкой, почти довольной ухмылкой взял в руки горшочек.

«Даром… и вроде бы качественно сделано… Судья будет доволен, и кошелек его откроется щедрее», — подумал он, уже строя планы, как представит это снадобье, и мысленно благодаря и святого Мартина, и ту безымянную простушку, которая кстати появилась на его пороге.

Площадь Нанта

Анна шла, не видя улицы, не слыша городского гомона вокруг, и мир вокруг растворился в серой, безразличной мути. Ноги несли ее сами, а разум метался в поисках выхода. Городской воздух, пропитанный запахами помоек и печеного хлеба, был полон безразличия.

Из глубокого проема между двумя домами, где пахло мочой и прелым сеном, бесшумно возникла мощная, знакомая фигура. Анна вздрогнула, инстинктивно прижав к груди сверток с оставшимися травами, но тут же узнала шевалье Буле. В его обычно спокойных глазах бушевала настоящая гроза, кулаки были сжаты.

— Ваша милость! — резко хрипло и резко сказал он, — Где вы были? Я обыскал всю округу! Проклятие…

Он схватил Анну за локоть, и почти потащил за собой вглубь переулка, подальше от чужих глаз.

— Вы не можете… нельзя просто так бродить по городу! — отрывисто произнес начальник стражи Шантосе, — Это опасно! И… бессмысленно. Вы понимаете? Бессмысленно!

Анна попыталась вырваться, не из страха, а из внезапно вспыхнувшего в ней протеста.

— Я должна что-то делать, шевалье! — выдохнула она,— Я не могу сидеть, сложа руки, пока он там… Я должна попробовать. Я нашла путь к судье, я…

— Какой судья⁈ — оборвал ее Клод Буле, и в его глазах мелькнула горькая жалость, — Какой судья, мадам? О каком суде вы говорите? Они уже все решили!

Он отвернулся, уставясь на каменную кладку стены. И в этом была такая бездна отчаяния, что сердце Анны сжалось.

Они замолчали. Анна слышала, как хрипит его дыхание, чувствовала, как дрожит его рука. И поняла все.

— Шевалье… — негромко, но весомо произнесла Анна. — Взгляните на меня.

Он не двигался, словно не слышал.

— Взгляните на меня! — повторила она, и это уже был приказ.

Медленно, преодолевая невидимое сопротивление, он повернул к ней потухшее, бесконечно усталое лицо.

— Они уже… — она не договорила, не в силах выговорить это слово.

Он молча кивнул.

— На площади, — пробормотал он, — Уже сколачивают помост. Складывают хворост. Смолу греют. Суд… — он горько усмехнулся, — Суд будет длиться, сколько нужно, чтобы зачитать приговор. Вина монсеньора была предопределена еще до того, как его схватили. Они уже все поделили.

Мир вокруг Анны замер. Пропали звуки города, исчез запах переулка. Планы, надежды, хитроумные замыслы — все развеялось, как дым под холодным ветром чудовищной в своей простоте правды. Она стояла, не чувствуя под собой ног, глядя в лицо своего капитана стражи, и теперь видела в нем не защитника, а такого же заложника.

— Вернемся в гостиницу, — хмуро предложил Клод, и Анна едва услышала ее, погрузившись в жуткий сумрак образов казни.

Они пошли молча. Городская суета текла мимо, до Анны окружающий шум доносился, словно эхо, а перед глазами стоял лишь образ герцога: его вечная слегка ироничная улыбка и взгляд, полный обожания.

Еще на подходах к площади ее поразил непривычный гул. Это был не ежедневный гомон рынка, а деловая, слаженная работа, которую время от времени прерывали рубленые команды. Зимний воздух был прозрачен и наполнен запахом свежего дерева, но сквозь него пробивался едкий, щекочущий ноздри, запах смолы.

Площадь, обычно хаотичная, теперь была преображена. На ее мощеном булыжником центре возводилось некое подобие жертвенника — тщательно сложенный скирд из толстых, темных бревен и хвороста, увенчанный высоким столбом. Двое работников с бесстрастными, закопченными лицами лили из тяжелых ведер густую, черную смолу на основание костра, и она стекала по дровам медленными, тягучими каплями, лоснясь на бледном зимнем свете.

«Нет. Нет, не это. Не ему», — Анна бессильно задрожала, вцепившись в грубую руку шевалье Буле.

Но самое страшное ждало ее чуть поодаль. Высокий, плечистый мужчина с лицом, на котором профессиональное безразличие уже застыло вечной маской, не спеша проверял цепи, что лежали у его ног. Палач. Рядом, прислоненный к груде хвороста, стоял длинный, увенчанный железным крюком шест — инструмент, чтобы поправить тело, если оно начнет сползать с костра.

Их окружала городская стража, не столько сдерживая уже начинающую собираться толпу, сколько обозначая границы будущего действа. Горожане — ремесленники, торговцы, служанки с детьми на руках — сновали туда-сюда. Их лица сияли не злобой, а простодушным, жадным любопытством.

Анна, укрывшись за Клодом, слышала обрывки их разговоров.

— Говорят, еретика жечь будут, — с важным видом сообщил тучный мясник своему соседу, обтирая руки о фартук. — Зрелище будет что надо! Чистилище прямо на площади.

— Смолы не пожалели, — деловито заметил другой, пожилой, прицениваясь взглядом к качеству дров. — Горит хорошо, липкая. Долго мучиться будет, пока душа не отлетит.

— Мама, а я видеть буду? — пискнул мальчонка, которого женщина усаживала на плечи.

— Видеть, видеть, детка, не суетись. Только смотри внимательно, как нераскаянного грешника адское пламя пожирает. Урок тебе на всю жизнь.

Анна почувствовала, что падает. Слова кружились в ее голове, бессмысленные и чудовищные. Эти люди говорили о нем. О ее Жиле. Но они ничего не знали о его уме, его сомнениях, его стремлении постичь мир. Они готовились обратить его плоть в пепел, выставить его агонию на потеху, как «урок» для этого сопливого мальчишки. И делали это не со злобой, а с простодушным, будничным рвением.

Площадь Нанта

Внезапно взгляд Анны упал на корзину, полную сухих лучинок и бересты, приготовленную у самого края костра. Она поняла, для чего они. Бытовые, практичные детали приготовления к убийству. И в этот миг готовый приговор, о котором ей говорил Клод Буле, перестал быть просто словами. Он обрел плоть, стал неотвратимым, как восход солнца.

Хрупкая надежда, что теплилась в душной лавке цирюльника, исчезла. Анна поняла, что опоздала — неумолимое колесо Фемиды уже сдвинулось с места, воплотившись в ведрах со смолой и раскаленных углях. Болтовня толпы превратилась в часть неумолимой силы, готовой уничтожить все, что ей противоречило.

Анна остановилась, ее взгляд уперся в неподвижную фигуру палача.

— Мне нужно поговорить с ним, — негромко, но с отчаянной решимостью выдохнула она.

Клод Буле попытался остановить ее, но безуспешно. Ему ничего не оставалось делать, как проследовать за госпожой, следя только, чтобы толпа вокруг не навредила Анне. Та ринулась вперед, скользя между телами, не оглядываясь на приглушенные чертыхания. Анна шла, словно загипнотизированная, к тому, кто олицетворял собой самый мрак ее отчаяния, к единственному человеку, в чьей власти были теперь последние минуты жизни ее мужа.