Жюстин де Монфор сделал шаг вперед.

— Жиль де Лаваль, — начал он, — Где моя жена Изабо? Она приехала в гости к своей сестре.

Главный зал Шантосе

Взгляд Жюстина холодно прошелся по Анне, несомненно, уловив ее напряжение и трепет.

После этих слов напряжение повисло в зале. Герцог не изменился в лице. Лишь едва заметная насмешливая искорка в глубине его синих глаз, дрогнула и погасла. Он медленно перевел взгляд с разгневанного графа на его свиту, словно оценивая нелепость всего этого спектакля, и лишь затем вновь посмотрел на обвинителя.

— Тело, — спокойно произнес герцог, — вы не найдете.

Анна готова была броситься между ним и стоявшими полукругом обвинителями.

«Отрицайся! Скажи, что это ложь!» — закричала она мысленно, но губы не слушались. Руки снова задрожали. Она чувствовала, как дрожь, которую она едва сдерживала, вновь подступает к пальцам, но ладонь, лежащая на руке мужа, ощущала его абсолютное спокойствие.

«Он знает, что делает. Он всегда знает. Доверься».

Утонченная холодность, де Монфора исчезла. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались ярость, боль и торжество человека, получившего подтверждение своей правоты, пусть и столь ужасной ценой. Бледность его кожи сменилась болезненным румянцем, а в глазах вспыхнул стальной огонь.

— Жиль де Лаваль, — его голос сорвался. Он сделал еще один шаг вперед, и солдаты инквизиции инстинктивно сомкнули строй. — Ты признался в своем преступлении сам, без пыток. Инквизиция обвиняет тебя в убийстве Изабо де Витре де Монфор, — он сделал паузу, со свистом вдыхая воздух, — в хранении еретических книг, в сношениях с силами тьмы и прочих преступлениях, противных вере и короне.

Герцог же, казалось, лишь еще глубже устроился в своей роли гостеприимного хозяина, которого слегка утомили неуместные требования гостей. Легкая улыбка вновь тронула его губы.

— Столь внушительный список, — заметил он почти с восхищением, — Ваши следователи явно не теряли времени даром. Жаль, что потратили они его впустую. Вы явились в мой дом бездоказательно, граф, и оскорбляете меня и мою супругу голословными обвинениями. — Он повернул голову к Анне, и его взгляд встретился с ее испуганными глазами.

«Ничего, все будет хорошо», — словно говорил он.

И Анна, затаив дыхание, пыталась в это верить.

Граф де Монфор взмахнул рукой, и двое солдат в шагнули вперед, в их руках мерцали легкие, но прочные кандалы, предназначавшиеся для высокородных пленников. Металл холодно щелкнул, сомкнувшись вокруг запястий герцога.

«Они все-таки посмели. Надеть на него оковы». — Анна сделала порывистое движение, но острый и властный взгляд мужа остановил ее на месте.

Он повернулся к ней, и кандалы звякнули при его движении.

— Анна, — негромко, только для нее одной, сказал герцог, — Будь сильной. Ты герцогиня де Лаваль. Ничего не бойся и береги себя. Я вернусь.

Эти слова были и приказом, и завещанием. Она кивнула, сжимая руки, в глубине сердца уже зная, что этому не суждено сбыться.

— Обыскать замок! — голос Жюстина сорвался, превратившись в хриплый, почти звериный рык. Вся его утонченность испарилась, сожженная пламенем ярости и торжествующей власти. — Каждый камень! Ищите его скверну! Все эти еретические книги, следы его чар!

Герцог, уже окруженный стражей, повернулся к инквизиторам.

— Будьте осторожны, друзья мои, — сказал он, — Гобелены фламандской работы, а вазы — венецианского стекла. Король будет недоволен, если вы попортите его будущую собственность.

Его увели. Широкие двери зала захлопнулись, поглотив его высокую, прямую фигуру, и Анна осталась одна в центре зала, лицом к лицу с человеком, который обрек ее мужа на пытки и мучительную смерть. Она подняла на де Монфора глаза, и в ее горящем в бледном, как полотно, лице взгляде была только бездонная ненависть.

Жюстин, медленно приблизился, не отводя глаз. Гнев его поутих, сменившись странным, почти болезненным интересом.

— Ты стала очень красивой, Анна, — прошептал он, и его голос вновь обрел оттенок той утонченности, что была ему свойственна прежде, но теперь Анна слишком явно улавливала фальшь. Он наклонился чуть ближе, и его следующая фраза прозвучала уже, интимным шепотом: — Скажи мне… Изабо… она действительно погибла?

Губы Анны сомкнулись в тонкую, упрямую линию. Она молчала, дыша ровно и глубоко.

Не дождавшись ответа, Жюстин выпрямился, и на его лице появилась улыбка, от которой у Анны похолодело внутри.

— Не страшно, — сказал он,— После того, как правосудие свершится над еретиком и убийцей… ничто не помешает мне взять тебя в жены. Ты вернешься туда, где должна была быть всегда.

В ее глазах потемнело. Дикое, слепое побуждение броситься на него, вцепиться ногтями в это надменное лицо, заставило ее мышцы напрячься до дрожи.

«Убить. Разорвать, — но из глубины сознания, сквозь багровую ярость пробился холодный луч разума: Ты сделаешь только хуже. Твоему Жилю будет хуже».

— Немедленно покиньте мой дом, — приказала она. — И заберите с собой каждого шелудивого пса, которого вы называете представителем закона!

Анна разжала кулаки. Каждый мускул стонал от непосильного усилия, но она выпрямила спину, подняла подбородок, и бросила на Жюстина последний презрительный взгляд. Не удостоив его больше ни словом, ни жестом, Анна с мертвым, ледяным достоинством, развернулась и вышла из зала.

Покои Анны, двор Шантосе

Когда тяжелые дубовые двери зала захлопнулись, Анна сорвалась с места. Они забрали его. Увели в кандалах. Эти руки, что так нежно касались ее волос, теперь скованы холодным железом. Она, не помня себя, почти вылетела в коридор, ведущий в ее покои. Камни под ногами казались зыбкими, сердце колотилось, сдавливая дыхание, но разум уже работал.

«Нет времени для слез. Слезы — роскошь обреченных. Я не обречена. Пока я дышу, он будет жить».

Анна вбежала в свою комнату.

— Клодетт! — закричала она, — Немедленно собери мой дорожный сундук! Самые простые платья, теплые плащи. Без гербов и вышивки!

Служанка стояла посреди комнаты, заламывая руки, а по ее круглым, румяным щекам текли беззвучные слезы.

— Мадам… мадам… нашего доброго господина… — она всхлипнула, не в силах вымолвить «арестовали». — Мы его потеряли! А теперь… теперь и вас потеряем, и бедное дитя… Куда мы? Зачем?

«Потеряли? Нет, Клодетт, мы не теряем. У нас отнимают. И за каждую отнятую минуту без него мы будем бороться с яростью загнанной волчицы».

Анна не ответила. Она достала крошечную резную шкатулку из того, что привезла собой из Монсерра. Щелчок, и крышка отворилась, обнажив скромное, уютное сияние скромныхсокровищ: фамильный перстень матери, жемчужный одинец отца [Мужская серьга, которую носили в одном ухе. Прим. автора] и пара простых серебряных колец.

«Не богатство, но память. Это — мои корни, то, что делает меня Анной из Монсерра. Это мне сейчас и понадобится».

Анна с бережной нежностью переложила шкатулку в сумку из прочного вощеного полотна.

«Кем бы ни стал теперь мой муж, он великий ученый и маг. Его мир — громы и молнии, заклинания, написанные в книгах. Мой мир — тихий шепот трав, терпкий запах кореньев, яды и противоядия, что творят чудеса куда более приземленные, но оттого не менее действенные».

— Мы его не потеряли, Клодетт, — наконец произнесла Анна вслух. Ее голос был тверд, хотя все ее существо содрогалось от внутренней дрожи. — Тюремщики — не демоны. Они люди. У них болят спины, ноют старые раны, они страдают от подагры после дешевого вина и ворочаются ночами без сна из-за долгов или страха. Все это — прорехи в их доспехах и я найду каждую. Буду лечить их боли, успокаивать их страхи. И за каждую каплю моего лекарства они заплатят мне информацией или услугой.