Наконец, знахарка медленно отложила ступку в сторону. Ее движения были лишены суеты и полны неспешной уверенности женщины, привыкшей не торопить события, будто она знала, что все приходит в свой час.

— Подойди ближе к огню, дитя, — сказала она. Голос ее был низким, хрипловатым и в нем не прозвучало ни ласки, ни угрозы, — И покажи мне свои руки.

Это был не просьба, а повеление. И Анна сделала шаг вперед, в круг света от очага. Она медленно, почти против воли, протянула руки

Пальцы знахарки, сухие, шершавые, как коренья, прохладные на ощупь, приняли ее руки с неожиданной бережностью. Она не спеша повернула их ладонями вверх, потом вниз, изучая не линии судьбы, а кожу, ногти, сами подушечки пальцев, будто читая в них некую тайную летопись тела. Ее прикосновение было безличным, точным, лишенным какого бы то ни было волнения. Потом она перевела темный, неотрывный взгляд на лицо Анны, долго всматриваясь в синеву под глазами, в легкую отечность век, в ту особенную, восковую прозрачность кожи, что бывает лишь у женщин, носящих под сердцем новую жизнь.

— Ложись, — просто сказала она, кивнув на широкую, застеленную овчиной лавку у стены.

Анна повиновалась, ощущая под собой жесткость дерева сквозь мягкость шкуры. Знахарка наклонилась над ней, и на Анну пахнуло смолой и дымом. Она не использовала никаких инструментов, лишь свои руки. Одну, тяжелую и теплую, она положила Анне на лоб, другую — на низ живота, чуть ниже пупка. Ладонь ее была удивительно спокойной и неподвижной. Она не давила, не щупала, словно прислушивалась, позволяя себе уловить то, что было сокрыто от глаз. Анна зажмурилась.

«Она ищет… Она знает…»

Минута тянулась бесконечно. Наконец, знахарка медленно выпрямилась. Она отступила на шаг, ее лицо в полумгле не выражало ни радости, ни печали, и посмотрела прямо на Анну. Ее черные глаза, казалось, видели и замок, и герцога, и весь тот запутанный клубок страха и надежды, что сжимал горло.

— Твое недомогание — не болезнь, дитя мое, — произнесла она,— И не отравленье. Оно — от жизни. Ты понесла. В твоей утробе бьется теперь два сердца.

Анна не смогла издать ни звука, лишь ощутила, как по всему ее телу разливается волна осознания и изумления.

«Два сердца…»

Анна порывисто поднялась с лавки.

— Не говорите… — прошептала она,— Никому… Ни единого слова.

Ее взгляд метнулся от спокойного лица знахарки к встревоженному лицу Клодетт.

«Герцог… Тень. Тень смотрит его глазами, слушает его ушами. Тень везде, где есть он. Узнает он — узнает и Она. И тогда… тогда ребенок…»

Эта сущность не потерпит наследника. Не потерпит соперника. Не потерпит жизни, возникшей помимо ее воли.

Мысли неслись вихрем, обрывочные, панические. Анна видела только безликую, всепоглощающую тьму, протягивающую свои щупальца к беззащитному комочку жизни у нее внутри.

— Я сама… — выдохнула она, пытаясь вложить в слова хоть каплю уверенности, которой не было в душе. — Я сама скажу монсеньору.

Это была отчаянная и жалкая ложь, призванная выиграть время. Надо было замести следы, сделать так, чтобы ни один намек, ни один шепот не достиг ушей герцога, став затем доносом в бездонные уши Тени.

Анна смотрела на лекарку, умоляя, ища в ее глазах не просто согласия, а соучастия в этом заговоре молчания. Рука ее инстинктивно потянулась к животу, еще плоскому, но уже ставшему источником тайны.

Замок Шантосе

Обратная дорога была и до обидного короткой, и мучительно бесконечной. Каждый шаг Анны по утоптанному снегу отмерял удары того самого второго сердца, что теперь билось в такт ее собственному, превращая тайну в тяжкое бремя.

«Два сердца…» — стучало в висках набатом. Анна прятала в муфте пергаментный пакет с травами, которые ей сунула знахарка, и это словно было возможностью сохранить связь с окружающим миром.

Знакомый пейзаж: припорошенные инеем ветви ольшаника и хмурое небо, нависавшее свинцовым пологом, виделся Анне символом гибельной бездны, в которую она была готова шагнуть по собственной воле. Вот только теперь она была не одна: внутри нее зрела новая жизнь, потерять которую Анна не мыслила.

Она шла, почти не ощущая под собой земли, кивая на безудержный, как весенний ручей, поток слов Клодетт. Служанка, чутко уловив ее смятение, то затихала, пугливо поглядывая на госпожу, то вновь пыталась развеять мрак ее души наивными рассказами о деревенских свадьбах, где пиво лилось рекой, а жених и невеста сияли от счастья. Через пару минут она сбилась и повела рассказ уже о том, как крепки и румяны бывают здешние младенцы, вскормленные жирным молоком и чистым воздухом.

Когда же Шантосе вознес над поредевшим лесом угрюмые, серые башни, Анна почувствовала, как что-то холодное и тяжелое сжимается у нее в груди. У подступов к грозным дубовым воротам замерла чужая, запыленная дорожная карета запряженная парой усталых, взмыленных лошадей. Возле нее толпились стражники. Они украдкой поглядывали на стройную фигуру в плаще и казавшуюся воплощением всего, что было чуждо этой грубой, мужской твердыне.

Сам герцог де Лаваль, облаченный в дублет из темно-серого бархата стоял у ворот, и его осанка, как всегда, была безупречна, но в скрещенных на груди руках и едва уловимом наклоне головы читалось напряжение. Анна ощутила это лишь по его силуэту и прибавила шаг, приглядываясь, кто стоит рядом? Что-то знакомое чудилось в хрупкой фигуре…

Это была молодая женщина. Плащ из тонкого зеленого сукна, отороченный соболем, и изящный, усыпанный жемчужинами чепец кричали о деньгах и жизни, полной придворных удовольствий.

Изабо…

Анна замерла на месте, чувствуя, как кровь разом отливает от ее лица. Мир сузился до точки: высокий, недвижимый силуэт мужа и хрупкая фигура сводной сестры, чье внезапное, нежданное присутствие показалось Анне самой злой и изощренной насмешкой судьбы.

«Зачем? Почему именно сейчас, когда я беззащитна как никогда?»

Изабо первая заметила их приближение. Ее утонченное лицо озарилось сладкой улыбкой, в которой Анна сейчас видела не радушие, а лишь холодную, отточенную вежливость.

— Анна, дорогая! — голос Изабо, звонкий и чистый, разрезал морозный воздух, — Я уже начала бояться, что застану тебя больной в этих суровых стенах!

В тот же миг случилось нечто, от чего сердце Анны дрогнуло и замерло в груди. Герцог, увидев ее, бледную и замерзшую, на мгновение забыл о присутствии Изабо, о стражниках, обо всем мире. Его сумрачные, резкие черты преобразились, а в янтарных глазах вспыхнуло трепетное облегчение, смешанное с такой беззащитной нежностью, что у Анны перехватило дыхание.

Он шагнул к ней, и его рука нашла ее холодные, дрожащие пальцы.

«Я ушла так внезапно… даже для самой себя. Что он мог подумать?» — пронеслось в мыслях Анны.

— Моя возлюбленная, — произнес герцог, — Я начал беспокоиться. Надеюсь, прогулка пошла тебе на пользу? Понравилось ли тебе наша деревня?

Анна облегченно улыбнулась, осознав, что герцог не сердится. Она высвободила руку и достала из муфты пакет.

— Она… прекрасна, монсеньор, — сказала Анна. — И воздух здесь такой свежий…

Герцог скользнул взглядом, едва заметно приподнял брови, но больше ничем не высказал удивления или волнения.

— Я благодарен, что ты принесла мне травы, которые я просил, — сказал он мягко, и решительно вытащил пакетик из ослабевших пальцев Анны. — Я безмерно рад, что могу поручить тебе такие важные дела, а я был слишком занят утром.

Затем герцог повернулся к Изабо, и его лицо вновь обрело вежливую холодность.

— Мадам де Монфор, — он склонил голову с безупречной, почти оскорбительной учтивостью,— Вы застали нас врасплох, но тем ценнее и неожиданнее ваш визит. Прошу, войдите в наш скромный дом и согрейтесь после долгой дороги. Анна, я уверен, просто горит желанием насладиться обществом своей любимой сестры.

Его слова повисли в морозном воздухе, лишенные всякого смысла. Анна видела и будто читала в самом сердце герцога: он не был рад. Он не доверял. Но неписаные законы света предписывали ему надевать маску радушного хозяина, и он делал это с убийственным совершенством. Изабо, сделав изящный реверанс, скользнула вслед за ними в распахнутый провал ворот, и ее улыбка не дрогнула. Но в глазах, на мгновение встретившихся с взглядом Анны, промелькнуло что-то безжалостное, словно хищная птица заприметила добычу.