Анна задумчиво перевела глаза в сторону готовых к зимовке розовых кустов. Весной здесь должно быть чудесно! Взгляд ее упал на землю, где темнела небольшая каменная плита…

«Боже правый», — дыхание ее перехватило.

Анна вскочила, отпрянув, потом все же подошла ближе, чтобы рассмотреть плоский камень у корней. Сомнений не было, перед ней была могильная плита. Вглядевшись, Анна разобрала глубоко выбитые буквы:

«Катрин де Туар/1408—1429. Reposez en paix»

Мир вокруг Анны поплыл и закружился. Теперь ее глаза начали различать другие, точно такие же камни — не меньше десятка одинаковых серых плит, полускрытых скелетами розовых кустов, будто специально посаженных, чтобы скрыть жуткое зрелище.

«Изабель де Монтрозе»

«Маргарита де Божоле»

«Элоиза де Шательро»

Имена. Даты. Все девушки были совсем юными, цветущими, как эти розы, и так же безвременно срезанными.

— Двенадцать жен, — прошептала Анна, прежде чем разум осознал весь ужас. — Нет! Двенадцать могил!

Анна заозиралась по сторонам, ей почудилось, что из-за каждой ветки, из-за каждой щели в стене за ней следят чужие, недобрые глаза. Она оказалась не в чудесном саду, а на кладбище!

«Он сидит здесь, — пронзила ее мысль. — Сидит на скамье и смотрит на эти камни. Вспоминает ли он? Сожалеет ли? Или… или высчитывает, сколько продержится следующая»?

Сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. Анна сделала шаг назад, потом еще один, спотыкаясь о гравий дорожки, но не в силах оторвать взгляд от безмолвных надгробий. Сейчас, в гробовой тишине этого страшного сада, она наконец-то призналась себе в самой сокровенной, ужасной истине: ее трепет перед герцогом никогда не был только страхом. В нем всегда таилась тень чего-то иного: темного, запретного и сладкого.

«Что, если…»

Что, если за этой маской холодного расчетливого хищника все же скрывается человек? Тот, кто сажает нежные розы над могилами своих жен не из жестокости, а из раскаяния? Или все же нельзя верить зверю?

Ноги сами понесли ее обратно к замку. Анна бежала, не чувствуя острых камней под тонкими подошвами туфель, не замечая веток, хлеставших по плечам.

— Жаннетта! — Анна ворвалась в свои покои, где младшая служанка поправляла постель.

Анна схватилась за высокую резную спинку кресла, чтобы устоять на дрожащих, подкашивающихся ногах. — Оставь это! Сию же минуту принеси мне травяной отвар! Горячий. И… что-нибудь поесть. Я… я замерзла.

Служанка взглянула на бледное лицо госпожи, на ее дрожащие руки, охнула и кинулась к двери.

— Сейчас принесу, мадемуазель, сию минуту. Вы так бледны! Желаете что-то особенное?

Анна почти не слушала.

— Нет, ромашку, мяту, что угодно, лишь бы очень горячий.

Когда дверь закрылась, Анна разжала кулак, радуясь, что здесь нет внимательной и более опытной Николь. Один лист бересклета остались у нее в руке, она и не заметила, как потеряла остальные пока бежала, не помня себя. Анна спрятала его в складке рукава и присела в кресло.

Озноб сменился тошнотой. Но вскоре, из самой глубины души, поднялось новое, обжигающее и целительное чувство — ярость. Сейчас Анна жаждала увидеть герцога и швырнуть ему в лицо единственный, но убийственный вопрос:

«Хоть одну из них вы любили по-настоящему⁈»

Комната Анны

Ожидание оказалось недолгим, — менее чем через четверть часа дверь ее комнаты распахнулась без стука. Первой в комнату вошла пунцовая от смущения Клодетт с с тяжелым, дымящимся подносом, от которого струились соблазнительные, пряные ароматы. Следом зашел герцог.

Анна подавила порыв вскочить навстречу. Жиль де Лаваль, казалось, заполнил собой все пространство комнаты, в пальцах он с отстраненным видом вертел багряный лист осеннего бересклета.

— Вы что-то обронили в коридоре? — негромко спросил герцог, буравя ее взглядом.

Анна впилась ногтями в собственное запястье, судорожно пытаясь вдохнуть.

«Все кончено…» — промелькнула в голове удивительно спокойная мысль.

— Клодетт, оставь нас, — не отводя тяжелого взгляда от Анны, приказал герцог, но Анна не была готова поверить этому показному спокойствию.

Она приоткрыла было рот, чтобы приказать служанке остаться, но слова застряли в горле, и Анна беспомощно промолчала, понимая всю тщетность такого жеста. Когда дверь за Клодетт захлопнулась, герцог медленно прошел к камину, разглядывая лист на свет.

— Бересклет. Вызывает тошноту, головокружение… при достаточном количестве даже временный паралич, — он подошел ближе. — Вы хотели заболеть и отсрочить свадьбу. Или, что интереснее, напоить отваром меня самого.

Герцог не спрашивал, он констатировал. Анна опустила глаза, не в силах смотреть на него, не зная, что сказать.

Герцог равнодушно бросил лист на стол. Он сделал шаг вперед, и, прежде чем Анна успела отпрянуть, его руки осторожно охватили ее ледяные дрожащие пальцы.

— Я знаю, что вы видели в саду, и понимаю ваш страх, — его голос дрогнул. — Но клянусь своей честью, по своей воле я не причинял вреда ни одной из них. Я любил каждую.

Его руки были теплее, чем она ожидала. Анна попыталась вырваться, но движение было вялым.

— Вы дрожите, — шепнул герцог.

Анна чувствовала на коже его горячее прерывистое дыхание. Герцог склонился перед ней, невесомо коснувшись губами ее рук. Едва ощутимый, словно прикосновение пера, поцелуй лег на ее ладонь.

«Это неправильно, — Анна задохнулась от смущения и удовольствия. — Он чудовище. Он…»

Второй поцелуй задержался у основания большого пальца. Губы герцога оказались удивительно мягкими.

— Тогда почему они все?.. — выдохнула Анна, не в силах произнести последнее слово: «мертвы».

— Не сейчас, — герцог сжал ее ладонь крепче. — Это долгая история, полная теней. Но вам нужно знать главное: я выбрал вас. Не ради земли… не ради даже наследия вашего отца, — Его дыхание стало прерывистым. — Я ждал… тебя.

Анна замерла, пораженная. В глазах герцога не было привычной иронии, лишь затаенная боль, такая же глубокая, как те могилы в саду.

— Почему я должна вам верить?.. — Анна попыталась с вызовом вскинуть подбородок, но это получилось у нее слабо и неубедительно.

— Я не прошу доверия, — герцог поднял голову, и сейчас в его глазах Анна прочла такую отчаянную мольбу, что у нее снова перехватило дыхание. — Только шанса.

Ее влажная от волнения ладонь лежала в его сильной, уверенной руке.

«Он действительно верит в свою невиновность⁈» — с ужасом осознала Анна. Эта мысль показалась ей одновременно чудовищной и освобождающей.

Третий поцелуй обжег кожу ее запястья, заставив Анну ахнуть.

— Вы… — ее голос сорвался, — Это нечестно!

Герцог усмехнулся, не отпуская ее руку, и в его голосе снова появилась привычная властность:

— Я не играю по правилам, мадемуазель. Я их диктую.

Его зубы слегка сжали мякоть у основания ее большого пальца — не больно, но с таким сладострастием, что ее бедра непроизвольно сжались от внезапной волны желания.

«Что он со мной делает?» — сознание Анны затуманилось, и перед внутренним взором проплыли картины, от которых кровь бросилась в лицо: эти же губы, скользящие выше, по внутренней стороне локтя, к сгибу шеи… дальше…

— Я понимаю, что напугал вас, — герцог выпрямился, но не отпустил ее руку, а принялся медленно, гипнотически поглаживать. — Прошу, дайте мне развеять эти страхи.

В его глазах загорелось что-то дикое, первобытное, и в этом пламени она с изумлением увидела страх. Герцог тоже боялся. Ее гнева и отказа.

— Вы несправедливы, — прошептала Анна.

— Разве это несправедливо, что твое сердце бьется в такт моему? — герцог прижал ее ладонь к своей груди, и под вышитой тканью дублета Анна ощутила бешеный, неровный стук его сердца.

И в этот миг Анна осознала: она готова поверить.

Герцог медленно, почти с благоговением, вновь поднес ее руку к своим губам.