Герцог шагнул внутрь первым и зажег единственный факел в железном держателе на стене. Неровный огонь выхватил из тьмы небольшое каменное помещение, больше похожее на склеп. В центре, на массивном каменном постаменте, стоял стеклянный сосуд, похожий на колбу, но больше человеческого роста.

Анна замерла на пороге, вцепившись пальцами в косяк, не в силах сделать ни шага внутрь.

Внутри колбы, заполненной мутной зеленоватой жидкостью плавало нечто. Почти бесформенный, бледный комок плоти, пронизанный густой сетью тонких, синеватых прожилок. Оно ритмично, лениво пульсировало, как огромное сердце, и в этом была чуждая и отталкивающая, но своеобразная жизнь.

— Гомункул, — негромко и отрешенно произнес герцог

Он подошел к колбе и положил ладонь на холодное стекло. Его лицо в отсветах пламени выражало сложную смесь отвращения и болезненной отеческой нежности.

— Оно… живое? — прошептала Анна, не отрывая глаз от вязкой плоти.

— В нем есть жизнь, — поправил герцог, не глядя на нее. — Но нет души, разума и воли. Он — чистая, первозданная форма. Глина, ожидающая своего ваятеля. Или… темница, ожидающая вечного узника.

Анна, преодолевая оцепенение, сделала неуверенный шаг вперед. Ужас начал понемногу отступать, сменяясь острым будоражащим любопытством.

— И в него… ты собираешься поместить Тень? — ее голос дрогнул.

— С твоей помощью, — герцог обернулся к ней, и в полумраке склепа его глаза вспыхнули знакомым Анне янтарным блеском. — Твоя кровь запечатает Тень здесь, и это будет конец.

Он говорил о конце кошмара, о долгожданном освобождении, но взгляд, прикованный к существу, был полон сосредоточенного внимания. Анну пронзил новый страх —не к гомункулу, а к той бездне, что таилась в душе человека, его создавшего.

— Зачем? — выдохнула она,— Для чего ты изначально создал это?

— Для мести, — глухо сказал герцог, — не для простого убийства. Смерть для короля Карла была бы милостью, а я жаждал большего. Я хотел, чтобы он увидел, как рушится все, что он ценил, как его королевство погружается в хаос, а его имя в летописях становится синонимом безумия и позора.

Герцог повернулся к Анне, и в его глазах вспыхнуло пламя застарелой ярости.

— Он должен был стать им, — герцог указал на гомункула коротким, резким жестом. — Этот сосуд чист. В нем нет души, совести, жалости. Я планировал подменить короля. Посадить на трон Франции это существо, которое по моей воле издавало бы безумные указы, разоряло бы казну, губило бы страну. Вложить в этот сосуд часть сознания самого Карла, связав его волю с этим телом, чтобы он был вынужден наблюдать, как его собственное отражение губит все, что он создавал. Чтобы в тот день, когда я все же отниму у него жизнь, он уже был бы сломленным, опозоренным, всеми презираемым стариком.

Анна содрогнулась.

— Но… что-то пошло не так? — прошептала она.

— Он несовершенен, — с горькой усмешкой констатировал герцог, — и его форма нестабильна. Он не выдержал бы долгой иллюзии. Так что он остался в своем стеклянном гробу уродливым памятником моему неудавшемуся безумию.

Он сделал шаг к Анне, и его взгляд смягчился.

— Но теперь ты здесь. Тень… она привязана ко мне, я ее источник жизни, но она требует жертв. Но это существо… может стать для нее новой клеткой и ловушкой.

— Ты хочешь… переселить ее? — Анна с трудом верила в то, что говорит.

— Это один из путей, — кивнул герцог,— и самый опасный. Или… я могу предложить ей сделку — ее свободу в обмен на мою. Она уходит в свой мир и навсегда оставляет мой. Но такие древние сущности не идут на сделки без гарантий. Бездушное, но живое существо, созданное магией… это идеальная приманка. Плата за разрыв договора.

Герцог смотрел на Анну, и в его глазах пылала безумная надежда затравленного зверя.

— Ты понимаешь? Гомункул больше не орудие мести, теперь он… ключ к нашему спасению. Я смогу запереть Тень в этой плоти и уничтожить ее вместе с ней. Или откупиться ею. И тогда… я буду свободен.

Анна посмотрела на гомункула. Теперь это бесформенное существо казалось не просто чудовищем, а трагическим и жутким символом освобождения.

— Это безумие, — прошептала она.

— Да, — без тени сомнения согласился герцог. — Но безумие — это единственное, что у нас осталось. Я потратил всю свою жизнь, пытаясь обрести власть над собственной судьбой и судьбами других. Теперь я прошу лишь одного шанса: использовать плоды собственного падения, чтобы подняться из преисподней.

Он протянул к ней руку, не касаясь, а лишь предлагая.

— Поможешь мне запереть дверь в ад, которую я сам же и открыл?

Анна медленно перевела взгляд с гомункула на лицо герцога — на этого грешника и гения, предлагавшего ей смертельно опасную авантюру. И, как ни парадоксально, этот отчаянный шаг казался ей теперь единственно возможным и верным путем сквозь тьму, что их окружала.

Она кивнула.

И в этот миг губы гомункула дрогнули. Это было неловкое, механическое, лишенное всякой естественности движение. Из бесформенного горла существа вырвался не звук, а нечто вроде влажного выдоха, который с невероятным усилием выкристаллизовался в слово:

— Ма-ма…

Слово прозвучало противоестественно, но ясно и отчетливо. Анна отпрянула,.

— Что… что это? — выкрикнула она, отступая к герцогу, ища его защиты, — Почему оно… так меня называет?

Герцог не сразу ответил. Он подошел к колбе и положил ладонь на холодное стекло, словно утешая свое творение…

— Потому что в его создании… есть часть тебя, Анна, — признал он, не оборачиваясь, — В нем твоя кровь, та самая, что твой отец, Реймонд, годами собирал во время своих «экспериментов». А я использовал ее в финальных ритуалах созидания, чтобы оживить плоть.

— Вы… вы использовали мою кровь, чтобы сотворить это чудовище? —голос Анны дрожал от смеси обиды и шока.

— Нам пришлось! — резко обернулся герцог, — Твой отец передал мне образцы давно.

Он снова посмотрел на гомункула.

— Он инстинктивно признает в тебе родственную сущность, источник своей жизни. Ты — его «мать» в самом сакральном смысле. И именно поэтому… именно поэтому он может стать совершенной тюрьмой для Тени. Потому что твоя кровь, кровь истинной Ключницы, — единственное, что может удержать ее, связать навеки.

— Он признает в тебе родственную сущность. Ты — источник его жизни, его «мать» в самом алхимическом смысле. И именно поэтому он может стать совершенной тюрьмой для Тени. Потому что твоя кровь, кровь Ключницы, — единственное, что может удержать ее.

Он подошел к Анне, стараясь поймать ее взгляд.

— Я не хотел, чтобы ты узнала это так. Но теперь ты видишь… это доказывает главное: мой план может сработать. Тень, вселенная в эту плоть, будет заперта там навеки. Не потому, что стены ее темницы прочны, а потому, что в самой ее основе будет часть тебя.

Анна смотрела на гомункула, и первоначальный ужас постепенно начал сменяться пониманием. Это не было чудовище, жаждущее ее смерти. Это было… дитя. Уродливое, искусственное, лишенное души, но в каком-то извращенном смысле — ее дитя. Плод крови и магии.

— Он… оно будет страдать? — почти неслышно спросила она.

— У него нет души, Анна, — мягко, но твердо ответил герцог. — Нет сознания. В нем есть лишь базовая, растительная жизнь и… этот инстинктивный, магнетический отклик на тебя. Его высшее и единственное предназначение — стать щитом. Для нас и нашего будущего.

Герцог осторожно коснулся ее руки.

— Прости меня за эту тайну. И за ту боль, что причинил тебе твой отец.

Анна не ответила. Она снова посмотрела на гомункула. Существо успокоилось, его пульсация стала ровной и почти незаметной. И теперь, сквозь отвращение, ей показалось, что это зрелище не столько ужасно, сколько бесконечно грустно.

Помещения Шантосе

Несколько последующих дней герцог, казалось, намеренно обходил молчанием все, что касалось магии и особой роли Анны. Он не заговаривал первым, оставаясь погруженным в собственные мысли, но его присутствие ощущалось постоянно: герцог молчаливо наблюдал за Анной из глубины кресла или из-за стола, и лишь его глаза, холодные и внимательные, отмечали каждое движение, каждую эмоцию на ее лице.