Он сел. Де Монфор побагровел, епископ сурово смотрел на герцога, прочие перешептывались. Но приговор, и все это знали, был вынесен еще до начала заседания. Суд был лишь мрачной необходимостью на пути к уже сложенному на площади костру. И герцог де Лаваль, со своей смертоносной иронией и неуместной правдой, был на этом ритуале неудобной и опасной деталью.

— Моя жена Изабо не болела чумой! — выкрикнул Жюстин, — Или герцог станет утверждать обратное? Он честно признался, что даже тела мы не увидим!

В зале повисла тишина, все ожидали очередного умного и вызывающего ответа герцога, но тот молчал. Его взгляд, скользнув мимо фигуры разгневанного де Монфора, упал на высокое стрельчатое окно, за которым лепились крыши Нанта. На главную площадь, гд суетились, словно трудолюбивые муравьи, десятки людей. Он увидел, как они сбивают из грубых досок нечто вроде помоста, как сгружают с телег охапки хвороста, как черной, блестящей лентой стекает по поленьям смола из опрокинутого ведра. Зрелище это было настолько откровенным и циничным в своей будничной деловитости, что на его губах снова заиграла усмешка.

— Я вижу, ваше правосудие не только скорое, но и предусмотрительное, — нарушил тишину герцог. Все взгляды снова устремились на него. — Вы уже построили для меня… сцену. Для финального акта этой комедии.

Он снова медленно поднялся, и замер с выправкой воина, героя битв, о котором еще пели менестрели.

— Пожалуй, мне нечего возразить на последнее обвинение, — сказал он откровенно, — Но я предлагаю вам более достойный финал, мессиры. Я требую божьего суда. Пусть меч решит, на чьей стороне правда. Я бросаю вызов графу Жюстину де Монфору. Если господь видит мою невиновность, он дарует мне победу. Если же я грешен… что ж, тогда ваш закон получит свое, но уже не измученного узника, а павшего в честном бою солдата. Или вы боитесь вручить мой приговор воле всевышнего?

Слова герцога выбили последний камень из-под ног его обвинителей. Все повернулись к судье, ожидая резких слов и зачитывания приговора. Но случилось неожиданное.

Председательствующий судья, обычно охающий от пронзительной боли, в это утро оказался в удивительно благостном расположении духа. Впервые за много лет он провел ночь в глубоком, целительном сне, а день встретил без привычной ломоты в суставах. И все благодаря какой-то новой мази, о которой нашептал его цирюльник. И сейчас, в этом состоянии непривычного покоя, идея поединка не показалась ему возмутительной.

— Гм… — промычал он, поглаживая подбородок. — В этом есть своя… логика. Божий суд… Да. Это куда нагляднее, чем простая казнь.

Епископ Нантский, до этого момента хранивший молчание, с одобрением кивнул, и его пальцы снова забегали по четкам. Мысль о том, что сам господь протянет руку, чтобы покарать еретика, тоже пришлась ему по душе. Это было куда богоугоднее, чем работа палача — необходимого, но все же грешного ремесленника.

— Промысел Божий неисповедим, — изрек он, обращая взор к распятию. — Если герцог виновен, господь низринет его. Церковь не станет препятствовать такому решению.

Все взгляды устремились на Жюстина де Монфора. Тот растекся по креслу, тело его обмякло, лицо покрылось мертвенной бледностью. Он видел Жиля де Лаваля на поле боя. Помнил, как тот словно не сражался, а танцевал со смертью, как его клинок выписывал смертоносные узоры, а глаза горели холодным огнем.

«Маршал Франции и герой войны… Он убьет меня. Он разорвет меня как мясо на бойне».

Жюстин ощутил на плече чью-то сильную руку. Он повернул голову, встречаясь с пронзительным взглядом своего дяди, графа де Бросса. Тот склонился к уху племянника.

— Соберись, — прошипел де Бросс, — Посмотри на него. Он столько просидел в сыром подвале на хлебе и воде. Он тень былого воина. Ты одолеешь его. Это будет проще, чем заколоть связанного барана, — де Бросс сжал его плечо, и Жюстин поморщился. — И помни: если ты откажешься сейчас, ты покроешь позором нашу семью, и тогда я сам тебя прикончу. Понял? Выбора у тебя нет.

Жюстин де Монфор замер. Перед его мысленным взором проплыл образ Анны, прекрасной и недоступной, а затем — богатства и земли герцога де Лаваля, которые можно будет поделить после его смерти. Страх перед дядей и жажда наживы оказались сильнее страха перед клинком. Он сделал глубокий, дрожащий вдох и, стараясь придать своему голосу твердость, выступил вперед.

— Я… принимаю вызов! — выкрикнул он,— Да свершится воля господня! Пусть меч рассудит нас!

Судья, все еще пребывающий в благостном расположении духа, одобрительно кивнул. Епископ перекрестился. Жиль де Лаваль, стоя посреди зала, лишь усмехнулся про себя, глядя на бледное, вспотевшее лицо своего обвинителя. Театр суда сменился театром боя. И на этот раз ставкой была не только истина, но и жизнь.

Главная площадь Нанта

Площадь Нанта в это февральское утро представляла собой зрелище одновременно величественное и жуткое. Деревянный помост, на котором совсем недавно возводили костер для герцога де Лаваля, теперь был огорожен прочными перилами, а городская стража утаптывала снег. Толпа зевак плотной стеной окружила место поединка в ожидании кровавого спектакля.

Под алым балдахином, защищавшим его от нависших туч, восседал председательствующий судья. Его тучные пальцы поглаживали резные рукояти кресел, а на губах играла сытая улыбка.

— Ну что, монсеньор, — обратился он к епископу, сидевшему по правую руку, — сегодня мы станем свидетелями не просто битвы, а явленной воли господней. Разве не прекрасно, когда правосудие столь зримо и стремительно?

Епископ ответил, не отрывая взгляда от приготовлений:

— Наблюдать за смертью — дело не благочестивое, ваша честь. Мы здесь лишь дабы узреть истину, какой бы горькой она ни была.

— О, истина всегда горька,— с неприятным смешком вступил в разговор граф де Бросс, развалившись в кресле с непринужденностью человека, пришедшего на представление. — Но иногда ее можно подсластить зрелищем. Я верю в военную ловкость моего родича.

В это время на площадь под конвоем стражников вывели Жиля де Лаваль. Герцог был бледен, но держал голову высоко. Его обвинитель, Жюстин де Монфор, облаченный в сверкающие доспехи, смотрел на герцога с надменным превосходством.

Епископ, поднявшись и воздев руки к небу, воззвал:

— Господи, прими молитвы рабов твоих и ниспошли свою благодать, дабы рука правого восторжествовала в сем споре! — Затем, окропив святой водой клинки обоих, он благословил их. — Да направит вас господь.

Судья тоже встал, и его голос гулко разнесся над замершей площадью:

— Поединок сей да свершится до смерти одного из противников! Воля господа да проявится в силе и искусстве бойцов! Если победит герцог Жиль де Лаваль, он будет признан невиновным и оправдан по всем статьям обвинения! Да свершится правосудие!

Принесли массивное евангелие в посеребренном окладе. Первым к нему прикоснулся де Монфор.

— Клянусь сражаться честно, без хитростей и колдовских козней, — произнес он громко, бросая вызывающий взгляд на герцога.

Герцог де Лаваль положил ладонь на холодный переплет. Его голос прозвучал тихо, но четко:

— Клянусь. И да простит небо того, кто сегодня станет орудием лжи.

Жиль де Лаваль принял из рук оруженосца предложенный клинок. Он взвесил его на ладони, сделал пробное движение, и его лицо исказилось гримасой презрительного недоумения. Лезвие было несбалансированным, тяжелым в гарде, а рукоять ложилась в ладонь чуждо и неудобно. Это была грубая подмена, попытка лишить его и последнего шанса.

Он не стал кричать о несправедливости. Вместо этого он резко опустил клинок острием в замерзшую землю и, подняв голову, громко и четко выкрикнул:

— Этот кусок металла не знает моей руки, а моя рука не знает его. Я не могу вверить честь и жизнь незнакомцу. Принесите мне мой меч!

Судья нахмурился, его благодушное настроение начало таять.