— Все оружие осмотрено и благословлено, де Лаваль. Не время для капризов.

— Каприз? — герцог усмехнулся, — Нет, ваша честь. Я требую того, что по праву мое. Того, что был выкован в иные времена, для иных битв.

Он повернулся к оруженосцу, и его голос прозвучал как сталь, рассекающая воздух:

— Принесите меч, с которым меня арестовали. Вы его узнаете. Он принадлежал… одной славной воительнице. Той, что вела Францию к победе, пока не была предана огню и клевете. Ее клинок не должен ржаветь в чулане. Он должен свершить правосудие, которое когда-то было ей обещано.

По площади прошел гул. Слова «воительница», «Франция», «предана огню» были понятны каждому. Епископ побледнел. Граф де Бросс, ухмыляясь, наклонился к судье:

— Что вы ему сделаете? Откажете? При всем честном народе? Он требует свое оружие.

Судья, сжав губы, кивнул стражнику. Прошло несколько напряженных минут, наконец, стражник вернулся, неся длинный предмет, завернутый в черное сукно. Развернув его, он подал герцогу простой, но величественный длинный меч. Стальной клинок, лишенный украшений, слабо мерцал в сером свете.

Герцог сжал рукоять. И странное дело — меч будто ждал его. Он стал продолжением его руки, легким, живым и смертоносным. Он поднял его, и сталь пропела в воздухе.

— Теперь, — тихо произнес герцог де Лаваль, глядя на побледневшего де Монфора, — мы можем начать. И да простит небо того, на чьей стороне нет правды.

Влажный ветер, гуляющий между домами, трепал знамена на ратуше и заставлял зрителей плотнее закутываться в плащи, в то время как двое мужей в центре площадки замерли один против другого.

Жиль де Лаваль, облаченный в поношенный стеганый дублет и простые латы, был бледен, под глазами его залегли тени, но держался он твердо. Его осанка оставалась прямой, а рука, сжимавшая рукоять меча, не дрожала.

Жюстин де Монфор пришел на ристалище, закованный в сияющие доспехи. Его лицо, скрытое под опущенным забралом, было залито потом страха и напряжения. Он переминался с ноги на ногу, и его новый, богато украшенный клинок описывал в воздухе неуверенные, суетливые дуги.

Поединок начался с яростной, но безрассудной атаки де Монфора, который ринулся вперед, надеясь сокрушить истощенного противника одним ударом. Его меч, свистя, рассек воздух, но Жиль де Лаваль, движимый инстинктом, отступил на полшага, и лезвие прошло в сантиметре от его плеча, вонзившись в пустоту.

«Грубо. Прямолинейно. Слишком много энергии на замах», — холодно анализировал его разум, уже забыв о головокружении. В ответ его собственный легкий и послушный клинок метнулся вперед, пока лишь для изучения — и только скользнул по стальному нагруднику де Монфора.

— Стоять, черт тебя дери! Дай же сразиться! — взревел де Монфор, снова занося меч для нового, еще более размашистого удара.

Жиль де Лаваль ушел от удара, двигаясь с ленивой грацией хищника. Он заставлял де Монфора разворачиваться, тратить силы, кружиться на месте, словно медведя, которого дразнят собаки. Де Монфор снова ударил, Жиль вновь уклонился и легко прикоснулся мечом к бедру противника, где сталь доспехов сменялась кольчугой. В толпе, сначала затаившей дыхание, теперь прокатился откровенный хохот.

— Эй, сиятельный, ты что, мух отгоняешь? — пронзительно крикнул молодой парень с повозки.

— Маршал уморит его насмерть, пока тот в своих доспехах не сварится! — подхватил другой, и по площади понеслись насмешки.

Де Монфор, багровея от ярости и стыда, чувствовал, как тяжелые латы становятся его пыткой, а каждый промах лишь приближает его к изнеможению. Он тратил силы, а этот ходячий труп в стеганке, лишь копил их, и в его бледном, неподвижном лице читалась нечеловеческая решимость.

Каждый собравшийся понимал, что изящная игра в кошки-мышки не может длиться вечно, и рано или поздно она должна была перерасти во что-то более стремительное и кровавое. Жиль, все так же двигался с расчетливой экономией сил, его клинок то и дело находил прорехи в защите де Монфора, демонстрируя военное превосходство. И к молодому графу, на смену ярости постепенно приходило осознание неминуемого поражения, а затем и отчаянная решимость избежать его любой ценой.

Его лихорадочно бегающий взгляд, скользнул по краям площадки, где грязный, притоптанный снег смешался с землей и соломой, превратившись в мерзлую, зернистую кашу. Сделав вид, что окончательно выбился из сил, де Монфор пошатнулся и начал неуклюже отступать к самому краю огороженного пространства, к тому месту, где белый снег был особенно густо испачкан грязью. Его плечи сгорбились в преувеличенном утомлении, а меч опустился, словно он вот-вот готов был признать свое поражение.

— Неужели сдаешься, благородный рыцарь? — раздался крик из толпы.

Де Монфор наклонился, рукой в латной перчатке сгреб с земли ком мерзлой снежной крупы, и швырнул лицо Жилю.

«Ослепни, чертов еретик!» — проревел он мысленно.

Удар был точен. Ледяное крошево впилось в глаза Жиля. Он отшатнулся с глухим, сдавленным стоном, его меч бессильно опустился, а свободная рука яростно и беспомощно вцепилась в лицо. Мир погрузился в мутную, болезненную мглу, и герцог теперь лишь слышал нарастающий и возмущенный гул толпы.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием де Монфора и сдавленным стоном Жиля, ослепленного болью. Затем, словно сорвавшись с цепи, молодой граф, с лицом, искаженным гримасой ярости и страха, ринулся в атаку, поднимая свой клинок для одного-единственного, размашистого удара.

Мир для Жиля сузился до белой, жгучей агонии в глазах, но адреналин, вскипевший в крови, заглушил боль, обострив иные чувства. Он не видел надвигающейся смерти, но слышал движения соперника и его яростное, прерывистое дыхание.

Тело герцога сработало само — рука с мечом взметнулась вверх, инстинктивно находя ту единственную точку в пространстве, где на него должна была обрушиться сталь.

Оглушительный лязг, отозвался в теле Жиля, и его отбросило назад, заставив споткнуться о неровности грунта. Боль в плече, принявшем на себя всю мощь удара, пронзила его, но была тут же поглощена всепоглощающей волной воли к жизни.

— Стой же, проклятый! — завопил де Монфор, готовясь обрушить на Жиля новый удар.

Но Жиль не стоял на месте. Продолжая отступать, он двигался на звук, его ослепленная фигура изгибалась в уклонениях, которые казались толпе почти мистическими — он отшатывался, приседал, смещался в сторону, точно тень, ускользающая от солнечного луча. Его меч был уже не оружием, а продолжением слуха. Он вел свою игру, окончательно выматывая разъяренного, тяжело дышащего противника. Несколько драгоценных секунд, и жгучий туман перед его глазами начал понемногу рассеиваться.

Де Монфор уже не видел ничего, кроме обессилевшей фигуры перед собой. Его ярость, подпитанная страхом и унижением, дошла до предела, движения стали грубыми и размашистыми. Он с силой занес свой клинок для очередного сокрушительного удара.

И в этот миг мутная пелена перед глазами Жиля наконец рассеялась, превратившись из ослепляющего огня в терпимую, слезную дымку. Вся накопившаяся ярость и вся холодная решимость человека, у которого отняли все, кроме воли к жизни, сконцентрировались в одном движении.

Его тело взорвалось молниеносным выпадом вперед и вбок. Сталь, встретив на мгновение сопротивление колец кольчуги, проломила их и вошла глубоко в плоть.

Де Монфор замер, его широко раскрытые глаза, в которых еще пылала ярость, вдруг остекленели, наполнившись немым ужасом и неверием. Из его приоткрытого рта вырвался короткий клокочущий звук. Пальцы разжались, и клинок с оглушительным лязгом упал на окровавленный снег. Сначала Жюстин тяжело осел на колени, а затем, словно подкошенный, рухнул лицом в грязь, и его сияющие доспехи померкли.

На площади на несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Десятки глаз были прикованы к одинокой фигуре Жиля де Лаваля, стоявшего над поверженным врагом, и к темному, медленно растекающемуся пятну на песке. Правосудие свершилось.