Пальцы ее скользнули по сложной, искусной вышивке на рукаве, вновь ощущая шелковистость нитей и твердость нашитого жемчуга… Взгляд зацепился за едва заметный крошечный шов, скрытый в изгибах орнамента. Анна пригляделась и постепенно разобрала в причудливых серебряных узорах, среди переплетений мифических ветвей и стилизованных птиц, тончайшую, почти невидимую надпись:

«Правда в галерее Северной Башни»

Анна замерла, и кровь разом отхлынула от ее лица.

«Ученица портнихи! Та самая испуганная девушка с безмолвным криком в глазах! Она подавала мне знак и пыталась предупредить. Как я могла забыть? Осмелела… расслабилась… растаяла от наслаждения! Слишком рано!»

Она оглядела комнату лихорадочным взглядом и заметила на столе, рядом с подносом, уже забытую тяжелую связку ключей.

И тут в ее памяти всплыли слова герцога, сказанные при первой их встрече: «Подвал Западной Башни для вас закрыт. Это единственное место в Шантосе, куда вам нет хода».

«Но я уже спускалась туда, — дерзко подумала Анна. — Я уже нарушила главный запрет и первое правило. Значит, весь остальной замок, все его башни и галереи в моем распоряжении».

Она подошла к окну, отодвинула тяжелую, бархатную занавесь и посмотрела на солнце, уже клонящееся к западу. Решение созрело в ней мгновенно.

Коридоры Северной Башни

Выйдя из относительно безопасной комнаты, Анна заставила себя сделать первый шаг по широкому коридору. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Она ждала, что вот-вот появится герцог с новой порцией лживых улыбок или служанки заметят, что Анна уходит, и попытаются задержать… но нет.

Шантосе вел свою обычную величественную и спокойную жизнь. Солнечные лучи безмятежно золотили дубовые панели и шелковые нити ковров, на которых замерли в вечной, яростной погоне охотники, олени и свора собак. В нишах стояли глиняные вазы с засушенными травами.

Ничего сверхъестественного. Ничего, что напоминало бы о прошлой ночи. Этот покой был обманчивым и оттого пугал еще сильнее.

«Это был сон, — отчаянно пыталась уговорить себя Анна. — Просто кошмар. От трав, от усталости, от страха…»

Наконец, после блужданий и бесконечным, похожим друг на друга коридорам и поминутного выглядывания в окна для ориентира, она нашла ту самую галерею. Массивная дубовая дверь с коваными накладками была приоткрыта. Сделав глубокий вдох, будто перед прыжком в ледяную воду, Анна вошла.

Длинный зал утопал в торжественном свете, лившемся из высоких стрельчатых окон. Ее шаги, недавно предательски звонкие на каменном полу, здесь утонули в ворсе напольного ковра. Пахло старым лакированным деревом и слабым ароматом сушеных трав. Стены почти до сводчатого потолка были сплошь увешаны портретами в тяжелых, темных рамах.

Анна шла медленно, разглядывая суровые лица предков герцога: мужчины в стальных доспехах, с острыми взглядами и твердыми подбородками. Их жены в причудливых головных уборах и бархатных платьях смотрели на мир с надменным спокойствием.

Потом она увидела его самого. Сначала младенцем с пухлыми щеками на руках у кормилицы. Потом — мальчиком лет четырех, с уже знакомыми густыми темными волосами и огромными глазами, в которых читалась неожиданно-взрослая тоска.

«Каким одиноким он выглядел… — сжалось у нее внутри. — Он и тогда был так несчастен. Что с ним сделали? Что сломало его? Как этот мальчик стал тем, кто приковал себя цепями?»

Взгляд Анны скользнул дальше, и она замерла, будто кто-то незримый ударило ее кулаком в грудь.

Следующий ряд портретов был парадом невест: молодых и прекрасных, застывших в зените своей красоты. И на каждом портрете сверкала табличка с годами жизни и датой свадьбы.

Анна пошла вдоль портретов, слегка касаясь кончиками пальцев кракелюрной поверхности холстов и прохлады багетных рам. Все девушки были такими разными… блондинки и брюнетки, с голубыми и карими глазами, улыбающиеся и задумчивые, но всех их объединяла одна, страшная участь.

Во рту Анны пересохло. Она сглотнула комок в горле, но это не помогло. Она медленно шла, беззвучно шепча имена и даты на латунных табличках. Девятнадцать лет. Восемнадцать. Двадцать один. Все они умерли через год-два после свадьбы.

Первая… вторая… третья… Двенадцатая.

Стылая безразличная пустота заполнила Анну изнутри, вытеснив панику. Сомнений не оставалось — не было ни случайных болезней, ни несчастных случаев, только хладнокровно спланированное ритуальное убийство, растянувшееся на десятилетия. Ноги Анны подкосились, и она, споткнувшись, ударилась спиной о холодную стену.

От внезапной боли перед глазами снова все поплыло, и в этот миг она увидела…

На портрете светловолосой Элоизы де Шательро медленно поползли две алые густые слезы. Они выступили из неподвижных глаз и проложили по старой потрескавшейся краске багровые дорожки.

Анна оцепенела, прижав ладонь ко рту, заглушая готовый вырваться крик. Не осознавая себя, она сделала несколько неуверенных, спотыкающихся шагов назад.

«Краска… Сохнет… Трескается… от времени… — отчаянно пыталась убедить она себя. — От сквозняка… от перепада температуры…»

Но сердце бешено колотилось, отрицая все жалкие попытки найти объяснение.

И тогда, изо всех портретов разом донесся тихий, полный тоскливой безысходности, шепот. Он звучал не в ушах, не в голове, а казалось вибрировал в самом воздухе:

— Уходи…

Голосов было много. Они сплелись в один ужасающий хор, полный такой неизбывной скорби и отчаяния, что у Анны перехватило дыхание. Она зажмурилась.

— Герцог… убийца…

«Нет, — застучало в ее висках. — Я все еще сплю. Это наваждение. Галлюцинация от трав».

Но ее кожа покрылась жаркой испариной, а волосы на затылке зашевелились. Ее тело, уже безоговорочно поверило тому, что из последних сил отрицал ум.

Тени на стенах зашевелились. Портрет самой первой из жен, Катрин де Туар, казалось, сделал вдох, ее темные глаза на потускневшем холсте сверкнули, аристократические губы дрогнули.

— Тот, кто носит его лицо, пожирает разум, — словно доносясь из-под воды, прозвучал в сознании Анны тихий, четкий голос. — Он — клетка и тюремщик в одном лице. Наши души заточены в сердце замка… Мы — пища для той силы, что держит его в вечном рабстве… Мы не можем уйти… мы обречены…

Голос оборвался. И Анна увидела, как нарисованные лица на всех портретах разом повернулись и уставились на нее.

— Ты… тринадцатая. Ты ключ и дверь… Беги… пока не стало слишком поздно…

Дикий беззвучный вопль застрял у Анны в горле, так и не сорвавшись. Ее тело, повинуясь инстинкту выживания, рванулось с места. Анна не бежала, она неслась вперед, спотыкаясь и не разбирая дороги.

Убийца. Монстр. Тварь. Ярлыки проносились в голове, а за ними, предательски неумолимо, всплывал образ мальчика с большими печальными глазами. И этот разрыв между ужасом и жалостью рвал ее на части.

Ноги подкашивались. В ушах стоял неумолчный хор: «Уходи! Уходи! Уходи!» Анна все еще ощущала на спине взгляды мертвых жен герцога — дюжину холодных, липких прикосновений.

Анна влетела в новый коридор, ударившись плечом о косяк двустворчатых дверей, и побежала дальше. Солнце, еще недавно ласковое, теперь слепило и резало глаза. Подол камизы путался в ногах. Анна падала на колени, до ссадин царапая ладони о грубый камень пола, и снова поднималась, чтобы бежать без оглядки.

Единственная простая мысль вела ее: спрятаться. Исчезнуть. Запереться на самый тяжелый засов в самой дальней комнате, которую она сможет отыскать в этом проклятом месте.

Она была тринадцатой. Тринадцатой жертвой в ужасающей коллекции герцога де Лаваля. Анна почти воочию видела, как ее юное лицо, написанное маслом, будет висеть здесь же, с такой же латунной табличкой и двумя датами, слишком близко стоящими друг к другу.

Галерея уже замерла в голодном ожидании ее портрета.