Сознание возвращалось к ней нехотя, обрывками. Анна лежала в своей постели. От ее кожи исходил тонкий аромат ландыша и розовой воды, волосы были аккуратно расчесаны, а надетое льняное нижнее платье — свежим и чистым. Похоже, Николь и Жаннетта позаботились о ней, пока она спала.
Первым к ней вернулось ощущение мягкости перины под спиной и знакомый запах лаванды на подушках. Потом — слепящие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели ставней. И, наконец, — оглушительная, звенящая тишина.
Все вокруг было привычным и мирным: резной балдахин, туалетный столик, с разложенными гребнями и шкатулками, тлеющие угли в камине. Идиллическая картина утра после свадьбы.
Но тело ее онемело, голова раскалывалась от боли и была тяжелой, словно налитой свинцом. Анна медленно приподнялась на локтях, прислушиваясь к себе. Она не помнила, как снова оказалась в своей комнате, и кто принес ее. Память билась о сознание, и ночные видения возвращались обрывками: каменный пол в углу покоев герцога, лязг железа, нечеловеческий, хриплый рык, его глаза, полные неизбывной муки…
«Кошмар, — пронеслось в голове со щемящей надеждой. — Всего лишь кошмар».
— Ты уже проснулась, любовь моя? — послышался знакомый бархатный, спокойный голос.
Анна вздрогнула всем телом, не заметив ничьего присутствия.
— Я принес тебе завтрак. Ты так крепко спала, что я все не решался тебя разбудить.
Анна перевела взгляд на высокое кресло у камина, откуда поднимался ее муж, а затем на поднос на прикроватном столике. Теплый, только что испеченный хлеб с хрустящей корочкой, мед и свежее масло в прохладной мраморной пиале, овсяная каша сдобренная корицей и изюмом, кубок яблочного сидра. От вида еды ее затошнило, и она снова, с нарастающим смятением, посмотрела на герцога.
Герцог де Лаваль был безупречен, как всегда: темный строгий дублет, расшитый серебром, безукоризненно уложенные волосы. В золотистых глазах светилась та самая, покорившая ее с первого взгляда утонченная ирония и уверенность.
Но чем дольше она вглядывалась в его лицо, стараясь найти в нем подтверждение своим ночным кошмарам, тем явственнее проступали сквозь этот идеальный фасад тонкие, почти неуловимые трещины. Кожа его была неестественно бледной, а под глазами, обычно насмешливыми и живыми, залегли усталые синеватые тени. В каждом движении ощущалось тщательно скрываемое напряжение, будто все, что происходило ночью, было подавлено и скрыто под толщей ледяного самообладания.
— Монсеньор… Жиль… — слабо прошептала Анна. — Что… это было?
Герцог коротко и невесомо коснулся ее руки, пальцы его были холодными.
— Тебе приснился дурной сон, моя дорогая, — произнес он с легкой, снисходительной усмешкой, с какой взрослые утешают детей. — Этот старый замок полон скрипов, сквозняков и пугающих теней. Он будоражит воображение. Особенно тех, кто к нему еще не привык, чья душа чиста и впечатлительна.
Слова прозвучали слишком гладко и безупречно, словно эту фразу повторяли уже много раз, отточив до совершенства. Анна закусила губу и откинулась на подушки. Слова герцога не стыковались с памятью ее тела, с тем ужасом, что она испытала.
— Но… я видела… я слышала… — ее взгляд метался по комнате, не в силах ни на чем остановиться, — Цепи… твои руки… они были в крови…
Герцог поправил манжет, машинально прикрывая багровый синяк на запястье.
— Я болен, Анна, — признался он с театральной печалью. — Со мной порой случаются… приступы. Темная меланхолия, болезнь крови, унаследованная от предков. Я скрываю правду ото всех, ведь это позорно для воина и политика. Я сам заковал себя в те цепи, чтобы в беспамятстве не причинить тебе вреда. Прости меня за тот ужас, что тебе довелось увидеть.
Анна вздрогнула, вспоминая строки из давно прочитанных медицинских трактатов.
«Истерия… падучая… — ее разум отчаянно цеплялся за это пугающее, но логичное и понятно объяснение. — Да, так бывает».
Но память тела была упрямее: Анна все еще помнила холодную твердость пола и ощущала во рту привкус тлена и ржавого металла.
— Но я видела тени, слышала голос… это был не ты… не только ты…
Герцог тяжело вздохнул и поднялся с кресла.
— Думаю, я перед тобой сильно виноват, дорогая, — начал он с покаянной серьезностью.
Его голос стал тихим и усталым, вся привычная уверенность исчезла. Анна молчала, чувствуя, как каждый мускул ее тела напряжен до дрожи.
Теперь герцог стоял над ней, нависая всей своей могучей фигурой, но не делая ни шага вперед.
— Мой поступок не имеет оправдания, — сказал он. — Перед свадьбой… я велел подмешать тебе в вино успокоительные травы. Я боялся, что твой разум, воспитанный в строгости, не примет моих богов, моего храма. Моей истины. Боялся, что ты отшатнешься, отвергнешь меня и сбежишь, не дав нам ни единого шанса.
Анна горько усмехнулась про себя. Куда ей бежать? Кому верить?
«Только не в монастырь!» — вспышкой мелькнуло у нее в голове.
Анна прямо посмотрела герцогу в глаза. Теперь она его законная жена, герцогиня де Лаваль. Брак заключен и скреплен не только странным обрядом, но и ночной страстью.
— Я думал, что дарю тебе покой, уберегаю от тревог, — продолжал герцог, — а вместо этого… отравил твой сон и нарушил доверие. Я поселил в твоей голове кошмары, которые твой воспаленный разум принял за правду. Так твое сознание пыталось осмыслить и соединить образ моей болезни и действие зелья.
Анна задумалась. Что-то было не так. Какая-то деталь, крошечная, но важная, не стыковалась.
«Он продолжает мне лгать!» — безжалостно поняла она и это осознание выбило остатки воздуха из ее легких.
— Эти травы… мне дали их только один раз? — спросила она, не отрывая взгляда от его лица, выискивая малейшие признаки лжи.
Герцог, не моргнув глазом, кивнул.
— Лишь единожды, перед тем, как ты пришла в святилище. Клянусь честью, эта еда безопасна, — он мягко пододвинул к ней тарелку, от которой еще поднимался легкий соблазнительный пар. — Я больше не посмею переступать через твою волю, Анна.
Он покачал головой.
— То, как ты приняла мой мир, увидев его во всей его… странности… — герцог неуловимо улыбнулся, — для этого тебе потребовалось куда больше мужества, чем мне для всех битв с англичанами. Ты оказалась сильнее, чем я предполагал. И я прошу у тебя прощения не как твой господин и повелитель, а как муж у жены, которую едва не погубил собственной глупостью.
Он окинул ее внимательным, изучающим взглядом, словно пытаясь определить, достигли ли его слова цели.
— Поешь, пожалуйста, тебе нужно восстановить силы. Здесь ты в полной безопасности.
Анна медленно разжала пальцы, все еще судорожно сжимавшие покрывало. Дыхание ее постепенно выровнялось.
— Я… я, пожалуй, еще немного полежу, — она опустилась на подушки, чувствуя, как снова подкатывает тошнота. — Голова кружится.
Легкая тень скользнула по лицу герцога, но голос остался ровным.
— Конечно, дорогая. Отдыхай, — он наклонился и коснулся прохладными губами ее лба.— Я распоряжусь, чтобы больше тебя никто не беспокоил. Запри дверь, если это придаст тебе уверенности.
Герцог бесшумно вышел.
Теперь Анна не сомневалась: герцог только что лгал ей в лицо, и каждое слово было частью тонко сплетенной паутины обмана. И это осознание было страшнее цепей, страшнее рычащего голоса в темноте. Его предупредительная забота была не проявлением любви или раскаяния, а тонкой попыткой усыпить ее бдительность.
Самый страшный обитатель этого замка только что принес ей завтрак и, как заботливый супруг, посоветовал запереться на ключ.
Ее блуждающий по комнате взгляд упал на массивный сундук у стены. На нем, аккуратно и бережно, было разложено алое свадебное платье. Анна, превозмогая слабость, поднялась с кровати, тело ныло и гудело, словно она всю ночь таскала каменные глыбы.
Контраст между вчерашней ночью страсти и сегодняшним ужасом оказался настолько разительным, что вызывал тошноту. Ее рука сама собой потянулась к платью — потрогать эту дорогую ткань, в которой она всего несколько часов назад чувствовала себя королевой и богиней, чтобы вернуть хоть часть того ощущения.
