Мысль о герцоге де Лавале обжигала ее изнутри. Она никогда не видела его, но одно его имя заставляло замолкать даже отчаянных смельчаков.

Она взяла немного хлеба, сыра и пару яблок, этого должно было хватить на короткую дорогу. Главным же сокровищем был кожаный кошель с тремя золотыми ливрами и дюжиной серебряных денье.

Последние часы они со служанкой Мари, как одержимые перебирали все возможные укрытия. Анна сразу отказалась от ближайшего монастыря и соседней деревни — там все знали барона, и она не могла положиться на верность местных жителей.

Страх перед герцогом заставлял ее думать о самых невероятных способах бегства: присоединиться к бродячему цыганскому табору или сесть на корабль контрабандистов — все казалось лучше предстоящей свадьбы с герцогом де Лавалем.

— Мари! Помнишь тот постоялый двор? — вдруг воскликнула Анна, хватая служанку за руку, когда казалось, что все разумные идеи были исчерпаны. — Помнишь тот постоялый двор?

— Мадемуазель, прошу вас, одумайтесь! — взмолилась служанка, застывшая у двери. Ее худенькая фигурка дрожала, губы были обкусаны. — Если вас найдут… барон… он ведь…

Анна резко тряхнула головой и несколько прядей ее волос выбились из-под темного капюшона.

— Я не собираюсь пропадать навсегда, — твердо сказала она. — Только до «Золотого якоря» у переправы. А потом… когда граф де Монфор приедет… — ее голос оборвался.

— А если его задержат? Или, если он… — Мари не договорила, но ее взгляд сказал достаточно.

Служанка вжалась в дверь, ее слабые пальцы вцепились в косяк.

— Мадемуазель… — голос Мари дрожал. — Герцог… он найдет вас… Говорят, он видит сквозь стены и слышит шепот за семь лиг…

— Люди говорят многое! — резко оборвала служанку Анна, но в груди что-то болезненно сжалось.

«А если это правда? Вдруг герцог действительно… не человек?»

Анна резко отвернулась к окну, где в черной бархатной мути висела остророгая луна.

— Скажешь, что я спала всю ночь, — дрогнувшим голосом приказала она. — Если барон спросит.

Мари кивнула и вытерла щеки тыльной стороной руки. Презрев условности, она порывисто обняла свою госпожу, словно подругу.

— Если бы вы только позволили… мадемуазель Анна, я бы пошла с вами… — торопливо, сквозь рыдания бормотала она.

Анна легко погладила ее по вздрагивающей спине.

— Ты нужна мне здесь. Когда приедет Жюстин… — она поправилась, — то есть, граф де Монфор, ты должна найти способ сказать ему, где я.

Мари торопливо закивала, смотря полными слез глазами, как госпожа неслышным шагом выскользнула в коридор.

Анна спустилась вниз и, настороженно оглядываясь, быстро пошла по узким коридорам, чувствуя, как холод просачивается сквозь тонкую шерсть плаща. Каждый шаг отдавался в висках гулким эхом, и ей казалось, что вот-вот из темноты появится кто-то и остановит ее.

Запах сырости, старых камней и воска от потухших факелов висел в воздухе. Анна задержала дыхание, услышав вдалеке пересвисты ночной стражи, но звуки растворились в лабиринте спящих коридоров.

Крадучись, Анна выскользнула из боковой дверцы замка во внутренний двор. Знакомая конюшня при лунном свете казалась чужой и пугающей. Анна потянула за холодное железное кольцо, замирая при малейшем скрипе или шорохе.

Дверь скрипнула едва слышно — Анна тайком смазала петли гусиным жиром еще днем, готовясь к побегу. Запах ударил в ноздри сразу: терпкий дух овса, сладковатая нота сена, прогорклый аромат конского пота и выделанной кожи.

Темнота здесь казалась иной — не враждебной, как в коридорах замка, а мягкой и обволакивающей. Лунный свет тонкими лезвиями пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая из мрака знакомые очертания: тяжелые дубовые перекрытия и блестящие кованые удила, развешанные на крючьях.

Анна медленно пошла вдоль деревянных стойл, пока ее взгляд не упал на ее вороного красавца Отиса. Жеребец тихо, приветственно заржал, узнав хозяйку даже в этом полумраке. Его крупные, бархатные ноздри трепетали, втягивая знакомый запах. Анна протянула руку, и теплая, шелковистая морда доверчиво уперлась ей в ладонь, словно спрашивая: «Ну, что, вы решились? Мы бежим?»

Анна провела дрожащей рукой по мускулистой шее жеребца, ощущая под пальцами ровную, мощную пульсацию крови. Ее собственное сердце вздрагивало и замирало, но уже не от одного страха. В груди поднималось странное, головокружительное чувство — азарт.

— Тише, друг, тише, — едва слышно прошептала она, сама едва не засмеявшись от накатившего дикого возбуждения. Каждая клетка ее тела кричала: «Сейчас! Пока они спят! Пока не опомнились!»

Но тут Отис, насторожив уши, резко откинул голову. Где-то в глубине конюшни отчетливо хрустнула солома. Анна услышала чуть слышный скрежет стали о ножны. Кто-то уже ждал ее здесь.

Сердце мгновенно ухнуло вниз. Пальцы дрожали и заплетались, пытаясь застегнуть пряжку уздечки, как рядом возникла знакомая массивная фигура.

— Поздний час для верховой прогулки, мадемуазель, — раздался за спиной знакомый низкий голос.

Анна вздрогнула и медленно повернулась. Перед ней стоял Годфруа Арте, начальник замковой охраны. Он служил еще при ее отце, Реймонде де Монсерра, и до этого дня Анна считала его верным другом.

Годфруа вышел на свет. Его лицо, изуродованное старым шрамом, оставалось неподвижным. Но в глубине его карих глаз Анна увидела затаенную скорбь, отчего у нее похолодело в груди.

— Освободи дорогу, Годфруа, — она выпрямилась во весь рост, но голос прерывисто дрожал.

Начальник стражи тяжело вздохнул. Он смотрел куда-то мимо, в темноту, не в силах встретиться с Анной взглядом. Его мозолистые пальцы легли на эфес меча.

— Приказ барона. Вас не велено выпускать за ворота. Простите… мадемуазель.

— Ты служил моему отцу! — голос Анны взвился, — а теперь выполняешь приказы этого пьяницы? Реймонд де Монсерра счел бы тебя предателем.

Годфруа слегка переменился в лице, шрам на его щеке побелел.

— Ваш отец… — начал он хрипло, но вдруг резко обернулся к двери, где уже стояли двое стражников. — Уведите мадемуазель в ее покои и поставьте двойной караул.

Грубые руки солдат схватили Анну за локти. Годфруа отвернулся.

— И полегче с ней,— негромко бросил он в сторону. — Все-таки… благородная госпожа.

Анна почти не помнила, как ее довели до комнаты. Дверь спальни захлопнулась с глухим стуком. Анна стояла посреди комнаты, дрожа от бессильной ярости. Мари встретила ее испуганным возгласом.

— Они… остались стоять у двери, — прошептала служанка, высунувшись на мгновение в коридор и тут же отшатнувшись назад. — Двое. С алебардами.

Анна задумчиво прикусила губу, потом резким движением сорвала плащ и села за столик. Слезы гнева и обиды подступили к глазам, но она смахнула их. Она не могла позволить себе сломаться сейчас.

«Я не сдамся. Не стану очередной жертвой в коллекции де Лаваля. Ни за что!».

— Ладно, — сквозь стиснутые зубы выдохнула Анна, и в ее глазах вспыхнула решимость. — Мари! Они охраняют меня, а не тебя. Подай пергамент и чернила.

Комната Анны, коридоры замка Монсерра

Вечерний холод пробирался сквозь щели в камнях старой башни и от него не спасал даже огонь в камине. Анна поежилась и плотнее запахнула на груди вязаную шаль. В башне, где располагалась ее спальня, ближе к вечеру становилось совсем холодно. Она прошлась по небольшой комнатке, зажигая свечи.

Кровать с балдахином из потертого бархата стояла вплотную к стене, так было теплее. Рядом, на лавке с выщербленными краями, обычно спала Мари.

У противоположной стены темнели три сундука с коваными уголками, где хранились ее скромные пожитки. Столик с изящной резьбой, доставшийся от матери, выглядел чужаком в этой почти аскетичной обстановке.

Пол из грубо отесанных плит прикрывали лишь домотканные циновки. С тех пор как здесь поселился барон, замок Монсерра перестал ощущаться домом, и Анна была готова покинуть его без сожаления. Ее комната была последним пристанищем перед побегом, кельей, из которой она вот-вот должна была вырваться на свободу.