Когда глаза Изабо привыкли к полумраку, она увидело больше. В большом хрустальном шаре, подвешенном на цепях к потолочной балке, плавало нечто, напоминавшее недоношенного младенца. Неизвестное существо было живым, но до того искаженным и чудовищным, что разум отказывался признавать в нем подобие человека. Сквозь полупрозрачную, синеватую кожу проступала сеть тонких сосудов, крошечные, ручки судорожно сжимались и разжимались, а там, где должны были быть глаза, зияли две темные, бездонные впадины.

«Господи… Святая Дева… Что это?..» — мысль, лишенная формы, оборвалась, не родившись. Разум, воспитанный в строгих рамках веры и приличий, не находил имени для этого творения, этого союза алхимического безумия и самой дьявольской ереси. Это был гомункул — порождение титанической гордыни, попытка сотворить жизнь, минуя бога.

Ужас, настоящий, физический, сковывающий ужас, накатил на Изабо. Он перехватил дыхание, сжал виски стальными обручами, выжег дотла все ее расчеты, всю язвительность, все планы. Остался лишь животный, первобытный инстинкт — бежать.

Она рванулась прочь, не ощущая ничего, кроме лютой жажды вырваться из этого ада, забиться в дальний угол, где нет этого сладкого трупного запаха и этого пульсирующего в хрустале уродства. Ее дрожащие руки вцепились в стену, обшаривая шершавый камень в поисках щели, зацепки, чего угодно. Пальцы наткнулись на выступ, она отчаянно нажала на него, толкнула, не думая, не рассчитывая, повинуясь лишь слепому отчаянию.

Раздался негромкий скрежещущий звук. Часть стены неожиданно поддалась, повернувшись на скрытой оси, и ослепительный свет хлынул в темноту, заставив Изабо на мгновение ослепнуть.

Когда зрение вернулось, Изабо замерла на пороге обширной, круглой залы, освещенной не свечами и не факелами, а десятками ламп с неестественно ярким, холодным, голубоватым пламенем. И в центре этого дьявольского святилища возвышался гигантский механизм, отливавший тусклой бронзой. Он напоминал чудовищный зодиак, но созданный не для познания небес, а для каких-то неясных целей. Огромное металлическое кольцо, испещренное непонятными Изабо рунами и астрологическими символами, было установлено под углом, а по его внутреннему краю располагались тринадцать… металлических кресел. Это были каменные сиденья с железными наручниками для запястий и от каждого к центру конструкции тянулись начищенные до блеска медные желоба.

«Жертвенник…» — пронеслось в ее помутневшем сознании.

Подземелья Шантосе

Анна сидела над развернутым фолиантом в глубине лаборатории. Свет ламп падал ровным кругом на пожелтевшие страницы, испещренные тайными знаками, что она с таким трудом начинала постигать. Именно в это время она уловила неясный и чужеродный для покоев герцога звук.

«Это существо? — подумала она. — Оно же не выберется из колбы? Я просто посмотрю».

Отложив перо, она поднялась и, подойдя к сокрытой за гобеленом двери и нажала на два потайных орнамента. Создание, бывшее для нее символом ужаса, но и доказательством цены, которую платил герцог за их будущее, пульсировало в хрустальной сфере.

Анна выдохнула и повернулась, чтобы уйти, но в тот же миг застыла изваянием. В дальней стене появился новый проход, которого Анна раньше не видела. Сквозь заполненную питательной жижей колбу виднелась еще одна зала. Анна медленно подошла ближе.

Перед зияющим проходом стояла бледная Изабо, с глазами, полными животного страха. Она дрожала, прижавшись спиной к стене, и ее взгляд метался по комнате, не видя ничего, кроме внутреннего кошмара.

— Изабо! — воскликнула Анна, делая еще один шаг вперед.

Этот звук, казалось, вырвал Изабо из оцепенения. Она рванулась к сестре, упала к ее ногам, вцепившись дрожащими пальцами в складки ее платья.

— Анна! Милая, родная моя! — прерывисто забормотала она, захлебываясь слезами и ужасом. — Я увезу тебя! Сию же минуту! Мы бежим отсюда, из этого проклятого места, от этого… чудовища! Ты видишь? Ты видишь, что он сотворил⁈

Она судорожно ткнула пальцем в сторону гомункула.

— Прости меня! Прости за все! За то, что предала, за то, что завидовала… Я любила Жюстина, да, любила! Но это ничего! Ничего не значит! Я все устрою! У меня теперь есть состояние, связи при дворе… После того как этого изверга признают еретиком и сожгут на костре, я представлю тебя самому королю, найду тебе нового мужа, мы забудем этот кошмар как страшный сон!

Ее речь была безумной смесью откровений и обещаний, а в глазах горела искреннее, пусть и запоздалое, раскаяние. Анна медленно, словно в трансе, покачала головой и брезгливо вырвала край платья из сведенных судорогой пальцев сестры. В ее обычно ясных глазах вспыхнул непримиримый огонь.

— Молчи! — резко произнесла она, — Ты ничего не понимаешь! Я люблю его. Я выбираю его и не предам никогда. Ни ради тебя, ни ради спасения собственной души, которую ты так легкомысленно предлагаешь выменять на положение при дворе!

Изабо замерла, и на ее лице, искаженном гримасой страха, медленно проступило иное чувство — омерзение. Она поднялась с колен, отступая на шаг, и ее взгляд скользнул по Анне, по колбе с гомункулом…

— Любишь? — ее голос сорвался на визгливый, истеричный смех. — Ты любишь это? Эту мерзость? Эти кощунственные книги? Ты… ты и сама стала такой же! Колдуньей! Еретичкой! Ты впустила эту тьму в себя! Я вижу ее в твоих глазах!

Изабо больше не могла находиться рядом с сестрой, которая превратилась в нечто чужое, непонятное и пугающее. Она развернулась и бросилась прочь, туда, откуда доносился тусклый свет и где, как ей помнилось, был выход.

— Изабо, стой! — крикнула Анна и бросилась за ней.

Ослепленная паникой, Изабо влетела в круглую залу с чудовищным механизмом. Ее заплетающиеся в длинном платье ноги поскользнулись на отполированном до зеркального блеска камне. Изабо взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и с коротким, обрывающимся криком рухнула на одно из тринадцати сидений.

Раздался оглушительный щелчок. Механизм содрогнулся и пришел в движение. Железные наручники безжалостно сомкнулись на запястьях Изабо, заглушив ее последний вопль. Бронзовый механизм, подобно чудовищным жерновам, смял безвольное и хрупкое тело Изабо, разрывая его, ручьи крови заструились по желобам, напитывая сакральной мощью неведомый ритуал. Несколько томительных минут, и механизм впитал в себя последнюю, необходимую ему жертву.

Застывший крик Анны так и не сорвался с губ. Голубоватые лампы вспыхнули особенно ослепительно и ярко.

И тогда на металлическом кресле, где еще недавно безжизненно распласталось тело Изабо, начало проявляться нечто. Сначала это была лишь клубящаяся дымка, но с каждой секундой она обретала форму, плотность, черты. Это было рождением, мучительным и величественным появлением из тьмы. Образ колыхался, как мираж, то обретая человеческие черты полные неземной, леденящей красоты, то расплываясь в абстрактные очертания. Но голос был знаком. Он не звучал в ушах, а словно возникал прямо в сознании, вибрируя и пронизывая:

— Зачем тебе тот, кто вечно борется, кто цепляется за свою жалкую волю? — прозвучал торжественный голос, — Его сопротивление… его упрямство… все это лишь помеха на пути к подлинной силе. А вот ее страх… ее жизнь, о, это была изысканная пища. Последний ключ, повернувшийся в замке, что держал меня так долго.

Анна не могла пошевелиться, но и не могла отвести взгляд от возникающего существа. Она чувствовала, как ее рассудок, цепляющийся за остатки веры в Жиля, в их любовь, трещит по швам, не в силах вместить раскрывающуюся бездну.

Существо сделало шаг вперед, и его форма на мгновение обрела четкость — высокий, статный силуэт, лицо ослепительного, почти болезненного очарования, но лишенное какой-либо теплоты или души.

— Ты сделала свой выбор, — продолжил голос с ужасающей нежностью,— Я знаю, ты отвергла светлый, такой хрупкий мир ради мощи, что таится во тьме. Ты добровольно осталась в этих стенах, пропитанных моим дыханием. Ты впустила меня в свое сердце и взрастила в своей утробе новую жизнь, что будет принадлежать нам. Теперь прими же и меня. Полностью.