Герцог словно пил ее душу, и Анна отдавала ее добровольно, отвечая той же страстью, чувствуя аромат дыма и граната на его губах. Рвались последние нити, связывающие ее со старым миром. Они вместе летели в бездну, но это было падение в ту самую правду, что теперь казалась единственно верной.

В тот миг, когда их губы встретились, краем глаза Анна заметила, как пламя в чашах вздрогнуло и вспыхнуло ослепительно-белым светом и застыло на мгновение. В подземелье прозвучал тихий, удовлетворенный вздох, исходящий от самого камня.

Герцог оборвал поцелуй и слегка отстранился, тяжело дыша. Анна перевела взгляд на их соединенные руки, на ленту, что символизировала нечто гораздо более древнее и нерасторжимое, чем привычный брак. Отступать было некуда. Да она и не хотела.

Герцог не стал развязывать ленту. Вместо этого он лишь ослабил петлю, и осторожно, как самое хрупкое сокровище, притянул Анну еще ближе.

— Моя жена, — негромко произнес он. — Моя герцогиня. Моя жизнь.

Герцог оторвал взгляд от лица Анны и посмотрел вглубь зала, где все еще пульсировали тени и отблески огня. Он замер на мгновение, и едва заметно почтительно кивнул кому-то, кого видели только его глаза

Анна заметила этот странный жест и успела поймать в его глазах, обычно таких насмешливых и уверенных, тень скорби. В эту минуту она увидела герцога неожиданно уязвимым, и ее сердце снова сжалось от тревоги и пронзительной жалости. Сейчас она была готова поклясться, что из самой сердцевины подземелья за ней следит чей-то бесконечно древний и безжалостный взгляд.

Покои герцога

Герцог не стал медлить ни мгновения. Не дав Анне опомниться, он одним движением подхватил ее на руки, как трофей, полученный в честном бою. Анна вскрикнула и обвила его шею, все еще дрожа от пережитого.

— Все кончено, — властный голос герцога сметал любые возражения, — Мы сделали, что должно. И я уношу тебя отсюда.

Он уверенно понес ее прочь из давящего сумрака подземного святилища. Мимо черного камня-жертвенника, мимо пустых глазниц каменных ликов на стенах, взирающих на них с молчаливым одобрением. Он шагал твердо и не оглядываясь, унося Анну — свою добычу и жену — из этого святилища теней и древних клятв.

Герцог ногой распахнул тяжелую дверь, и у Анны, уже привыкшей к полумраку, перехватило дыхание от внезапно хлынувшего света. Это была не спальня. Перед ней расстилался чертог, достойный короля.

Пряно пахло розами, сандалом и медом. Стены, обитые темно-алым бархатом, заливало мерцание десятков свечей. Их отблески отражались в золоте канделябров и перламутровой инкрустации огромной кровати. Широкое ложе, застеленное тканью цвета вишни и медвежьими шкурами, венчал парчовый, ниспадающий пышными складками балдахин. Повсюду стояли курильницы, из которых струился дымок ароматных смол.

Герцог медленно посадил Анну на край кровати, и ее босые ноги коснулись теплого ворса шкуры. Герцог опустился перед Анной на колени, взяв ее руки в свои, и в его глазах плясали отсветы огня.

— Это наши покои, Анна, — его голос смягчился, наполнившись сокровенной нежностью. — Здесь нет места твоим прежним страхам. Здесь правят иные законы — плоти и наслаждения. — Он провел рукой по ткани. — Все здесь для тебя и все это отныне твое. Как и я.

Он ненадолго замолчал, вглядываясь в ее лицо и полные смятения глаза.

— И еще одно правило, — понизив голос, произнес он. — Когда мы наедине, я для тебя не «монсеньор». Мое имя — Жиль, произнеси его. Дай мне услышать его из твоих уст.

Сердце Анны екнуло. Назвать мужа, могущественного маршала де Лаваля, просто по имени, значило стереть последнюю дистанцию, признать в нем не титул, а мужчину. Она заколебалась на мгновение, но в его взгляде не было приказа, только просьба и напряженное ожидание.

— Жиль… — выдохнула она, и это простое имя показалось самым опасным и сладким признанием.

На его лице расцвела медленная, по-настоящему счастливая улыбка, какой Анна еще не видела.

— Спасибо, — прошептал герцог и, все еще стоя перед Анной на коленях, поднес ее ладонь к своим губам.

Анна обвела взглядом окружавшую ее роскошную, дышащую языческой чувственностью комнату. Больше она не чувствовала себя пленницей замка или заложницей обстоятельств. Сейчас она ощущала себя королевой, повелительницей, древней богиней, которой наконец-то принесли заслуженные дары.

И когда герцог потянулся к ней, чтобы снять с ее плеч свадебный наряд, Анна не отстранилась.

Его горячие и влажные поцелуи сползли с ее губ на шею, выискивая трепетную впадинку у ключицы. Анна слабо застонала, умоляя о пощаде, которую не хотела получать. В ответ герцог лишь опустил тонкий шелк камизы к ее ногам. Воздух коснулся ее обнаженного тела, но вместо стыда ее охватило возбуждение.

С низким, похожим на рычание, стоном герцог впился горячими губами в ее шею, оставляя на ней красноватую метку. И Анна, к своему изумлению и восторгу жаждала этой боли.

Его пальцы легли на вершину ее напряженной груди, и по телу Анны прокатилась волна облегчения. Сомнения последних недель отступили, забились в самый дальний угол сознания, побежденные одним только прикосновением. В голове осталась лишь одна ослепительная мысль: она отчаянно, страстно и бескомпромиссно любит этого сложного и опасного человека.

— Монсеньор… мой…— вырвался у нее горячий срывающийся шепот, — Жиль!

Анна, повинуясь внезапному порыву, провела рукой по его темным, непокорным волосам, притягивая герцога ближе. Наградой ей был его ответный стон, полный неподдельного наслаждения. Губы герцога сомкнулись на ее заострившемся, чувствительном соске, и мир рассыпался на сотню обжигающих искр. Анна запрокинула голову, впиваясь пальцами в его мощные, напряженные плечи, а в самой глубине ее живота заструились, нарастая с каждой секундой, волны сладкого, разливающегося по всему телу жара.

Ладонь герцога скользила вниз, по шелковистой коже ее трепещущего живота, выписывая соблазнительные, неторопливые круги, приближаясь к самой сокровенной, пылающей тайне ее тела. Анна замерла, перестав дышать, когда его пальцы, наконец, коснулись священного тепла ее лона, уже влажного и готового принять его. Ее бедра раздвинулись сами, повинуясь древнему, могущественному зову плоти, и Анна сама, безудержно и страстно, подалась навстречу его требовательным и уверенным рукам. Герцог поднял на нее взгляд, и в его янтарных глазах свивались воедино страсть и нежность.

— Ты… уверена? — в голосе прозвучала последняя, отчаянная попытка сохранить контроль.

В ответ Анна лишь потянулась к нему, прижавшись горячей щекой к его груди.

— Я люблю вас, — сказала она просто и безоговорочно,— Я так вас люблю.

Что-то надломилось в его строгих чертах, рухнула его последняя защита.

— И я тебя, — словно давая обет, выдохнул герцог, — Я пытался бороться… Но ты… осветила мою тьму, и я ослеп.

Их следующее слияние было уже не борьбой, а диким и прекрасным танцем. Он позволял Анне исследовать себя, и ее неопытные, робкие прикосновения к его напряженному телу сводили его с ума, заставляя стонать сквозь зубы. Он был ее учителем и проводником в мир чувственности, а она — прилежной, страстной и невероятно одаренной ученицей. И когда герцог, наконец, вошел в Анну, разрывая хрупкую, невесомую преграду ее девичества, боль была острой, но мимолетной: последний, прощальный вздох ее прежней жизни на самом пороге новой реальности.

Герцог замер, давая ей привыкнуть к своим размерам, и Анна ярко ощутила внутри себя пульсацию его горячей плоти. Потом он начал двигаться, сначала осторожно, потом все более жестко и быстро. Анна металась под ним, вздымаясь навстречу каждому толчку, ее ногти впивались в его спину, ее стоны сливались с его хриплым дыханием.

Когда сознание, расплывчатое и блаженно-пустое, медленно вернулось к ней, Анна обнаружила, что лежит, прижавшись щекой к влажной от пота груди герцога. Его тяжелая рука покоилась на ее спине, и постепенно затихал неистовый ритм сердца.