— Сохранить жизнь? Чтобы стать таким же продажным ублюдком, как вы? — он сделал паузу, — Нет. Лучше костер.

Его увели. Звон цепей затих в сумрачном коридоре. Карл неподвижно стоял у своего кресла.

— Он думал, что война дала ему бессмертие? — глухо и устало прошептал король, не глядя на епископа.

Епископ отозвался с показным сожалением, сложив руки на круглом животе:

— Гордыня — смертный грех. Он сам выбрал свою участь.

Карл медленно повернулся.

— Напомните всем, епископ. Напомните, что даже Жанна гниет в земле. А его имя… станет не легендой, а очередной… грязной историей.

Взгляд короля упал на рукав епископа, откуда торчал желтоватый уголок пергамента.

— Что это у вас? — подозрительно спросил он.

Епископ Нантский замялся, пытаясь спрятать пергамент в складках рясы.

— Пустяки, Ваше Величество… крамольные стишки, которые мы изъяли…

Карл рванулся вперед и выхватил пергамент прежде, чем прелат успел опомниться. Развернул. Его глаза пробежали по строчкам, лицо исказилось.

— Уже пишут? Уже сочиняют⁈ — прошипел он. — Уничтожьте это! Немедленно!

Он швырнул клочок обратно в руки епископу, и его голос сорвался:

— Ради всего святого, уничтожьте этот памфлет! Де Лавалю стоило бы знать, как заканчивают любимцы толпы! Он забыл, кто здесь король!

Голос карла дрожал от ярости.

— В Бретани говорят: «Лучше десять лет без короля, чем один день без Лаваля», —опасливо пробормотал епископ.

Не меняя выражения одутловатого лица, он смял пергамент, подошел к камину и положил хрупкий листок в самое жадное, алое пламя. Уголки пергамента тут же почернели и завернулись, испуская горькую струйку дыма.

Они ушли, король, прячущий лицо в складках плаща, и епископ, бесстрастный, как надгробие. В камине пламя лизало последние строки народной баллады: «…поют песню о Жанне и ее капитане…»

Нант, трактир

Город встретил их колокольным звоном и равнодушной, будничной грязью, въевшейся в щели между булыжниками. В тяжелом воздухе витали запахи дешевого вина, конского навоза и немытых тел. Они вошли в него, как струйка дождевой воды в мутный поток: неспешно, стараясь не вспугнуть его дремучее безразличие.

Перед въездом в город Клод Буле еще раз осмотрел их обоз: скромный, усталый отряд в пропыленных плащах, скрывавших добротные, но лишенные всяких гербов доспехи. Группа зажиточных, но небогатых купцов, чьи лица выражали лишь утомления от долгой дороги.

«Вот так, тихо, как мышь», — промелькнуло в голове у Анны, когда она, подобрав темное, добротное сукно платья, ступила на мостовую. Плотный платок, скрывавший волосы и половину лица, отгораживал ее от посторонних взглядов, и она сжала его, ощущая прохладную шершавость ткани. Рядом шла Клодетт с круглыми от смеси страха и любопытства глазами.

У городских ворот их встретил не глава городской стражи, а один из его подручных, тощий, веснушчатый малый с пустым, сонным взглядом.

— Мы купцы из Ренна, — проговорил Клод Буле, и его голос, обычно звучный и властный, теперь был лишен всяких оттенков, кроме усталой деловитости. — Пробудем недолго.

Монета, блеснувшая на его ладони, была скромной, ровно настолько, чтобы заплатить положенный сбор, не привлекая лишнего внимания ни скупостью, ни щедростью. Малый мотнул головой, даже не взглянув на них как следует, и жестом, полным скучающей небрежности, пропустил внутрь.

Анна мгновенно погрузилась в гул голосов и скрип телег по узким темным улочкам, где солнце едва пробивалось сквозь сомкнутые выступы крыш.

«Раствориться, исчезнуть», — ритмично отбивалось в висках, пока ее взгляд скользил по грязным фасадам, вывескам кабаков, по фигурам, мелькавшим в полумраке переулков.

Они миновали ратушу — высокомерное, устремленное в небо каменное сооружение. Стрельчатые окна, словно слепые глазницы, взирали на городскую суету без малейшего участия.

«Мимо, только мимо», — просилось изнутри, и Клод Буле, словно угадывая это беззвучное пожелание, вел их дальше, в лабиринт узких, пахнущих кислым пивом переулков, где вывески постоялых дворов обещали путникам сомнительный кров.

Он спешивался у нескольких таких пристанищ, и каждый раз Анна, затаив дыхание, следила за его неспешными, полными скрытой напряженности движениями. Вот он скинул перчатку, поправляя узду, вот его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по темному проему двери, по замызганному фасаду, по фигуре хозяина, лениво выглянувшего на стук подков.

— Слишком дорогие места нам не подойдут, — пояснил шевалье Буле, наклонившись к Анне, — Но нужно, чтобы было не слишком грязно, дабы избежать болезней, но и не слишком дорого, дабы не привлекать внимания. И чтобы хозяин был не слишком болтлив и любопытен, а с этим сложнее всего.

Он снова отошел к очередной вывески, оставив Анну и Клодетт под охраной солдат.

— «У „Трех свечей“», — коротко бросил Клод, возвращаясь к ним. — Ваше сиятельство, придется потерпеть.

Анна лишь беззвучно кивнула, следуя за шевалье. Гостиница была как все: низкая, приземистая, с потемневшими от времени балками и тусклыми окнами.

Солдаты Шантосе, чьи лица стали за время пути почти что родными, не остались под этой же крышей. Едва устроив Анну, они, не привлекая внимания, разместились в соседнем трактире, где ночевали возчики и мелкие торговцы. Шевалье Буле пояснил, что скопление вооруженных людей вызовет лишь предположение о наемниках для охраны товара.

— Теперь мы не будем единой и удобной для удара целью, — пояснила служанке Анна, наблюдая, как Клод Буле отдает солдатам последние, тихие, отрывистые распоряжения.

За порогом гостиницы Анну окутало марево затхлого воздуха, пропитанного луком и влажной шерстью плащей. Ее взгляд, привыкший к высоким сводам и вышитым гобеленам, теперь видел лишь низкие, закопченные балки, тусклое мерцание сальных свечей и грубые, испещренные царапинами столы, за которыми сидели люди с усталыми лицами.

Анна инстинктивно втянула голову в плечи, стараясь казаться еще меньше и незаметнее под грубым сукном плаща.

Именно в этом полумраке, среди нарочитой бедности, каждая деталь их одежда и даже жест могли стать предательской уликой.

Анна шла, опустив глаза, стараясь перенять усталую, немного шаркающую походку, что была у женщин возле городских ворот.

Клод Буле приблизился к стойке, за которой стоял хозяин— ширококостный и облысевший, с маленькими, похожими на свиные, глазками, в которых не читалось ничего, кроме сонной апатии.

— Есть две свободные комнаты? — спросил шевалье, — Для меня и для двух женщин, моей сестры и ее служанки. Мы проездом.

Его рука скользнула в кошель, высыпая на грубую, заляпанную стойку несколько монет.

Хозяин медленно, перевел взгляд с мощной фигуры незнакомца на двух закутанных в плащи женщин в глубине, и Анна задрожала.

— Две комнаты есть, — хрипло проговорил он, — У стены, выходят во двор. Тихо. — Он сделал паузу и добавил с легким оттенком деловой гордости: — Но сено в тюфяках свежее.

Клод коротко кивнул, соглашаясь на условия. Он положил их на стойку еще несколько монет.

— Без лишних вопросов, — произнес Клод, — Нам нужен только ночлег и еда.

Их взгляды встретились — прищуренные, пронзительные глаза солдата и маленькие, заплывшие глазки трактирщика. Повисла короткая пауза, потом волосатая и с грязными ногтями рука хозяина поползла по стойке, накрыла монеты и разом сгребла их в кулак. Он кивнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Молчание было куплено.

Комнаты оказались низкими, с крошечными оконцами, выходившими не на улицу, где жизнь била ключом, а в глухой, заваленный всяким хламом двор-колодец, куда едва проникал тусклый свет заходящего солнца.

Сумерки сгустились до состояния почти что осязаемой черноты, а из щелей в ставнях перестал пробиваться и без того скудный серый свет, и Клодетт рискнула зажечь пару взятых с собой восковых свечей. Анна сидела на краю жесткой кровати, вслушиваясь в доносящиеся снизу, из таверны, приглушенные гул голосов и редкие взрывы хриплого смеха. Под ложечкой уже начало предательски посасывать от неуместного, такого лишнего сейчас голода.