Она собирала свой арсенал, и каждый предмет обретал стратегическое значение в новом, безжалостном плане, что выстраивался в ее голове.

Укрепляющий бальзам. Имбирь, розмарин, можжевеловые ягоды.

«Чтобы кровь бежала быстрее, чтобы сердце билось ровнее, чтобы дух не сломился в сырости каменного мешка. Для него. Чтобы он держался, чтобы дождался меня. Чтобы знал, что я иду».

Успокаивающий чай. Ромашка, мята, и, после мгновения колебания, крошечный мешочек с семенами мака.

«Для надзирателя с нервным тиком. Или для судьи, что любит поспать после обеда. Чтобы смягчить гнев, усыпить бдительность…. Чтобы в нужный момент он кивнул, и пропустил куда нельзя».

И последнее… ее пальцы замерли над маленькой, темной склянкой с притертой пробкой. «Правдивый» эликсир. Белладонна.

«Красавка. Прекрасная дама, несущая исцеление… или смерть. Микродоза… может развязать язык, снять оковы с совести. Но один неверный шаг — и вместо болтливости наступит вечный сон. Опасно. Слишком опасно. Это оружие отчаяния. А я еще не отчаялась. Я только начала бой».

Анна сунула склянку на самое дно дорожной сумки. Это оружие было последним аргументом, на крайний случай.

Клодетт, утирая слезы, смотрела на госпожу со страхом, но и почтением. Анна затянула шнурки сумки и выпрямилась.

«Прощай, нежность. Теперь я — шепот в ухо сильным мира сего. Я — лекарство и яд. Я — герцогиня де Лаваль».

Анна торопливо вышла из покоев, спускаясь на замковый двор, где гудел ветер поздней зимы. Еще не дойдя до конюшен, она увидела высокую, широкоплечую фигуру, застывшую у колодца. Клод Буле, начальник замковой стражи, его лицо, испещренное шрамами, было мрачнее тучи.

— Мадам, — его низкий, хриплый голос прозвучал почтительно, но в нем слышалась горечь бессилия. Он сделал шаг навстречу. — Приказ герцога выполнен. Ни один клинок не обнажен. Но видеть, как уводят нашего господина сквозь строй этих псов… — Он сжал кулаки, и мускулы на его челюстях заиграли.

— Ваша верность не подлежит сомнению, шевалье Буле,— ответила Анна, останавливаясь перед ним, — Но сейчас мне нужна охрана и надежные люди. Мы едем в Нант.

Клод Буле нахмурился, его цепкий ум солдата уже оценивал риски.

— В город? Сейчас? Это логово волка, мадам. Инквизиция…

— Инквизиция будет занята моим мужем, — перебила его Анна, — А я займусь теми, кого не замечают и не принимают всерьез. Мне нужен доступ в тюрьму. К нему.

Страх за госпожу мелькнул в глазах Буле, но был мгновенно задавлен долгом.

— В крепость не проникнуть с боем, мадам. Но… есть другие пути. Люди, которым я доверяю. Они знают каждую щель в тех стенах. Им можно платить не только золотом, — он многозначительно посмотрел на нее.

— Золота у меня достаточно, — холодно подтвердила Анна. — Но я везу с собой нечто иное… Соберите своих людей, шевалье Клод. Пусть будут готовы к отъезду. Мы не можем терять ни мгновения.

Буле развернулся. Вид его госпожи, не сломленной, а закаленной горем, вернул ему часть его собственных сил.

— Будет сделано, ваша светлость. Я сам возглавлю ваш эскорт. Клянусь, ни одна муха не посмеет сесть на ваш рукав без моего дозволения.

Кивнув, Анна продолжила путь к конюшням, слыша, как за ее спиной Буле уже отдает негромкие отрывистые приказы. Стражники, еще минуту назад стоявшие в растерянности, теперь бросились выполнять поручения. Клодетт семенила рядом с Анной, но и ее робость уже сменялась решимостью.

— Готовьте карету и запрягите Отиса! — произнесла Анна, обращаясь к конюху,— Мы едем в Нант! К тем, кто решил, что мой муж — разменная монета. Я покажу им, как ошибались.

«Я верну тебя, мой герцог. Или умру, пытаясь», — закончила она про себя.

Нант

Мрачный зал в Нанте вобрал в себя всю сырость бретонской зимы. Скупой свет из высоких стрельчатых окон скользил по влажным пятнам, будто стены истекали холодным потом. В центре этого каменного мешка стоял в цепях Жиль де Лаваль.

Король Франции, резко постаревший и осунувшийся от подозрений и унижений, которые он более не желал терпеть, сидел на возвышении. Рядом замер перебирающий четки епископ Нантский, словно отмеряя секунды, оставшиеся герцогу для покаяния.

В стороне замерли вооруженные солдаты. Герцог медленно перевел на них глаза, тряхнул своими цепями и усмехнулся.

Король Карл первым нарушил тягостную тишину:

— Монсеньор де Лаваль. Бретонские волки до сих пор рыщут у моих границ. Я приказывал распустить их.

Жиль де Лаваль скользнул взглядом по лицу короля.

— Наемники? Они охраняют мои земли. От тех, кто приходит с королевским гербом, и без.

— Или от королевских указов? — голос Карла дрогнул, ярость прорвалась наружу, окрасив его скулы легким румянцем.

Герцог де Лаваль улыбнулся.

— Бретань помнит свои хартии. Ваши указы заканчиваются там, где начинаются наши права.

Король сжал подлокотник высокого кресла.

— Права? А долг? Казна пуста, а ты, один из самых богатых людей Франции, отказываешь в золоте на войну! И более того, торгуешь с Англией, поставляешь английским выродкам металл и зерно. Или решил, что никто не узнает? Ты — предатель!

Герцог сделал шаг вперед, не обращая внимания на цепи. Его голос снова обрел ироничность.

— Я не умею творить золото из воздуха, что бы про меня не болтали в трактирах и на площадях. Через порт Пемполь бретонская соль плывет в Дорсет, олово — в Кале. Я купил Франции победу при Орлеане. Золотом и кровью моих солдат. Теперь Франция мне должна. Или вы забыли, кому обязаны короной, ваше величество?

Карл помнил, и был готов проклясть эту память. Помнил сияние короны в Реймсе и ту самую девушку…

— Не смей говорить об этом — не выдержал Карл,— Ты поставил девчонку выше короны!

Герцог де Лаваль бесстрастно посмотрел на короля.

— Она была выше вас всех. И когда ее жгли в Руане, ваш меч был в ножнах, Ваше Величество. Предательство не в том, чтобы не дать денег. Оно в том, чтобы не протянуть руку.

Повисла недолгая тишина, которую заполнил голос епископа. Он вступал в бой, его время пришло.

— Ваша гордыня губит вас, монсеньор. Как и ваша тяга к запретному, — епископ положил перед королем массивный фолиант в потертом переплете,— И подобного найдено слишком много. Эти книги будут сожжены.

Жиль с трудом вытянул вперед закованную руку, словно касаясь книги на расстоянии.

— Труд Авиценны. Он спас мою жизнь. Сожгите его, и ваши молитвы не исцелят ни одного умирающего. Сожгите меня вместе с ними.

— Но есть вещи и пострашнее этих книг. Свидетельства из Шантосе… крики, которые, мы уверены, долетали даже до небес. А это? — епископ выхватил из стопки пергамент с удивительно точными, пугающими в своей откровенности анатомическими зарисовками, — Вскрытие тел, созданных по подобию божьему? Это уже не гордыня. Это богохульство!

Герцог склонил голову набок.

— Я зарисовал сердце моего оруженосца. Искал причину его смерти. А вы… — он медленно повернулся к епископу, — вы строите свои храмы на мощах. Кто здесь богохульник?

Епископ побледнел.

— В подвалах Шантосе обнаружены хирургические инструменты арабского образца и засушенные органы. Ваша душа погибает! Как давно вы были на мессе? Двенадцать лет вы не пускали священника в свой замок!

Жиль де Лаваль рассмеялся.

— Моя душа — моя собственность. А прежде чем говорить о ее спасении, посмотрите на ваши амвоны. Ваши арендаторы голодают, пока вы копите зерно. Кто из нас ближе к дьяволу?

Король Карл поднялся.

— Довольно. Жиль де Лаваль, ты виновен в измене, мятеже и ереси. Твои земли конфискуются, титулы — аннулируются.

— Церковный суд отлучает вас от лона Церкви, монсеньер. Признайте вину — сохраните жизнь, — добавил с мнимой скорбью епископ Нантский.

Герцог де Лаваль стоял перед ними, изможденный, в оковах, но в его осанке была мощь поверженного титана. Он смотрел на них с такой бездной презрения, что казалось, это он их судит.