Служанка замерла у самого порога, опустив глаза.

— А, Николь, — Изабо со сладострастной медлительностью отложила щетку и так же неспешно повернулась к ней. Ее улыбка была приторной и липкой, но в глазах плескался безжалостно оценивающий интерес. — Подойди ближе. Не бойся. Я не кусаюсь.

Николь сделала несколько неслышных шагов по толстому восточному ковру, словно боясь не только раздавить его драгоценный ворс, но и нарушить хрупкое, ядовитое спокойствие, что царило в комнате.

— Надеюсь, наша Анна не слишком обременяет тебя своими… тревогами? — начала Изабо с наслаждением растягивать слова, — Она, бедняжка, всегда была такой… хрупкой. Нервной. Требовала массу внимания и участия. Тяжелая ноша для служанки, не правда ли?

— Нет, мадам, герцогиня добра ко мне, — прошептала Николь.

— «Герцогиня»… — Изабо усмехнулась,— Прекрасно, — она многозначительно замолчала. Взяла со столика флакончик с духами, небрежно поднесла его к носу, вдыхая аромат, и вдруг, словно между делом, бросила, глядя куда-то мимо Николь: — Скажи, милая, а в тенистых уголках ваших садов, куда гости заглядывают редко, нет ли каких-нибудь… особых грядок? Не тех, где розы цветут, а тех, что пахнут скорее жизнью земной, даже слишком земной.

Николь резко дернулась в сторону, не поднимая глаз на Изабо, но та будто ничего не заметила.

— Говорят, со стороны смотрятся как неухоженные компостные ямы, — продолжала она, — но какой полезный урожай они в итоге приносят. Я слышала, именно там, среди отбросов и извести, можно найти что-то действительно ценное. Селитру, кажется? Любопытная штука.

— Я… я не знаю, мадам, — выдавила Николь, — Я не хожу в сад.

— Не ходишь? Как странно, — Изабо сделала большие, наивно-удивленные глаза, — А мне почудилось, что ваш герцог поручает тебе такие… своеобразные, скажем так, поручения. Собрать там каких-нибудь странных травок, корешков, сушеных жуков… или, скажем, того самого белого порошка. Он ведь большой охотник до всяких… естественных наук, не так ли?

— Его светлость интересуется многим, — уклончиво ответила Николь, сутуля плечи, — Но я к его делам не причастна.

— О, не скромничай! — Изабо легким движением заправила непослушную прядь за ухо. — Слуги всегда в курсе дел своих господ. Особенно такие… внимательные, как ты. Знаешь, — она понизила голос, — я человек невероятно любопытный. И мне бы ужасно хотелось взглянуть на эту… селитру. Не принесла бы ты мне немного? Совсем чуть-чуть. Горсточку.

— Я не могу! — вырвалось у Николь, и в ее голосе прозвучала неподдельная, дикая паника, — Это… запрещено! Строго-настрого!

— Запрещено? — Изабо приподняла бровь, и ее улыбка стала еще шире, — Кем? Герцогом? Милая, ты, кажется, забываешь, с кем разговариваешь. Я — сестра герцогини. Моя кровь — это ее кровь. Мой интерес — это интерес семьи. А семья, — она сделала театральную паузу, вкладывая в это слово всю тяжесть скрытой угрозы, — должна заботиться о своей репутации. И о репутации… своих слуг. Особенно тех, у кого есть… сестрички в городе. У тебя ведь есть сестра, верно?

Она произнесла это с такой сладкой, утонченной нежностью, будто пробовала на язык изысканный десерт. Николь задрожала.

— Есть… — прошептала она.

— Прекрасная пора — юность, — мечтательно сказала Изабо, глядя в потолок. — Так хочется верить, что впереди долгая, счастливая жизнь. Без всяких… несчастных случаев. Подумай, — Изабо откинулась на спинку стула, вновь принимая вид беззаботной, легкомысленной светской дамы, наблюдавшей за интересным спектаклем. — Что в конечном счете страшнее: нарушить сомнительный, никому не ведомый запрет твоего господина… или позволить чему-то нехорошему, неотвратимому случиться с твоей единственной, кровной сестрой из-за твоего непослушания? Герцог закрылся от мира в своих башнях, он не всесилен. А опасность… о, она может быть совсем близко. Прямо за городской стеной. В темном переулке. Она дышит тебе в спину.

Она видела, как по лицу Николь пробегают тени настоящего, непритворного ужаса, и, наконец, полной, безоговорочной беспомощности. Битва была проиграна, даже не начавшись.

— Я… я посмотрю, — наконец, едва слышно, прошептала та.

— Вот и умница, — Изабо снова улыбнулась, на этот раз с искренним, глубоким удовлетворением. — Я знала, что на тебя можно положиться. Ты благоразумная женщина. Это будет наш с тобой маленький, женский секрет. Самый крепкий союз на свете. Можешь идти.

Когда дверь за Николь бесшумно закрылась, Изабо медленно повернулась к зеркалу и снова взяла в руки серебряную щетку. Ее отражение улыбнулось.

Помещения Шантосе

План Изабо был до гениальности прост и рождался не из дерзости, а из холодного, безошибочного понимания человеческой природы.

«Не стоит следить за солнцем, можно ослепнуть, — размышляла она, стоя у окна в своих покоях и наблюдая, как последние отсветы заката тонут в сизой мгле, — но можно изучать теплые пятна на камнях, которые оно оставляет после себя. И по ним вычислить его путь».

Герцог и был таким солнцем: ослепительным, недосягаемым и опасным. Но его слуги… были теми самыми теплыми пятнами.

Изабо выскользнула из комнаты, когда замок затих, погрузившись в тяжелый сон. Каменные своды гулко отдавались на каждый ее осторожный шаг, и она двигалась бесшумно и плавно, растворяясь в углублениях стен при малейшем шорохе.

Ее терпение было вознаграждено в первую же ночь. Из полумрака трапезной, когда Изабо затаилась в глубокой, уходящей в стену нише, донеслись приглушенные голоса и скрип дверцы массивного шкафа.

Двое. Старые слуги со сгорбленными спинами и морщинистыми лицами, из тех, кто застал герцога еще ребенком. Верные служаки. Изабо внутренне ощутила, что здесь не помогут ни уговоры, ни запугивания, ни подкуп. Их звали Жозе и Пьер, Изабо услышала их имена позже, в случайных обрывках разговоров. Слуги почти не перекидывались словами, слаженно выполняя привычную работу, но в их отточенных, лишенных суеты движениях ощущалась преданность, держащаяся не на страхе.

Управитель, которого Изабо не рассмотрела, только лишь уловила его имя — Клемент Велен — протянул Жозе, тому, что был повыше и суше, глиняный кувшин. Пьеру, приземистому и широкому, как дубовый пень, он вручил деревянный поднос, на котором лежала краюха свежего, еще теплого хлеба, миска с чем-то похожим на рагу, и аккуратно свернутая белая салфетка.

— Ну что, старые кроты, — буркнул управитель,— Несите. Да смотрите, не расплескайте по дороге. Герцог не любит, когда подают с опозданием.

— Наша служба измеряется не минутами, а верностью, мэтр Велен, — скрипуче отозвался Жозе, — Вода не остынет.

«Верность, — мысленно усмехнулась Изабо, прижимаясь спиной к холодному камню. — Какое трогательное оправдание для рабства. Но именно вы, верные псы, и ведете меня к своему хозяину».

Она не последовала за ними. Это было бы грубо, очевидно и глупо. Ее острый и цепкий взгляд отметил, как слуги, не обменявшись больше ни словом, развернулись и засеменили прочь от людных помещений. Их тени, отброшенные светом факелов, поплыли в сторону старой галереи, где с потемневших от времени полотен взирали на мир бледные, надменные лики предков де Лаваля — безмолвные свидетели ушедших эпох.

«Не в подземелья. Не в башни. В галерею. Интересно… Неужели призраки предков тоже нуждаются в ужине?» — подумала Изабо.

На следующую ночь она была уже ближе, спрятавшись за массивной колонной у входа в ту самую галерею. Ритуал повторился с обрядовой точностью. Кувшин. Поднос. Краткий, вымученный диалог с управителем. И вновь — их уход в царство теней и портретов.

«Паук не бегает по всей паутине, — родилась в ее сознании очередная ядовитая аналогия, пока она наблюдала, как их фигуры растворяются в глубине коридора. — Он ждет в центре, пока мухи сами принесут себя в его сети. Эти двое приносят ему пищу. Они приведут прямиком к сердцу гнезда».