Но теперь, когда перед Анной незримым призраком стоял герцог де Лаваль, подобный лесному страшилищу из деревенских историй, она горько сожалела о своей неблагодарности.

— Что вы задумали? — служанка торопливо достала из сундука письменные принадлежности.

Анна не ответила, обдумывая, как сообщить де Монфору последние новости. И как начать?

«Мой нареченный…» — звучало бы слишком наивно.

«Жюстин де Монфор, если в вас осталась хоть капля чести…» — слишком резко.

Она откинулась на спинку стула, ощущая, как пульсируют виски. В ушах снова зазвучал грубый голос отчима: «Завтра за тобой приедут». Это означало, что у нее осталось всего несколько часов.

— Черт возьми! — Анна придвинула пергамент и схватила перо. — Я не сдамся так просто.

Собрав волю в кулак, она набрала первую каплю чернил. Пергамент зашуршал под ее пальцами.

'Граф,

Вы называли наш брак договором. Но его заключал мой отец, а не барон де Витре. Если для вас имеет значение ваше слово, данное Реймонду де Монсерра, приезжайте немедленно.

Меня выдают за де Лаваля. Вы знаете, что это значит. Я не прошу вас жениться на мне. Я прошу шанса на спасение. Если не ради меня, то ради того, чтобы не отдать этому человеку то, что когда-то предназначалось вам.

Выезжайте, как только получите это письмо. Если вас не будет к рассвету, значит, я ошиблась в вас. И тогда… я найду иной способ не стать его женой. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни'.

Она не подписалась.

Высушив чернила, Анна вскочила и схватила служанку за руки:

— Милая Мари! Твой брат… он все еще работает в замке?

Служанка судорожно закивала.

— Пьер? — переспросила Мари, не сводя с лица госпожи испуганных глаз, — Он… предан вам, мадемуазель. В прошлом году вы спасли его от порки, когда он…

— Я помню, — Анна поспешно свернула и запечатала пергамент каплей сургуча. — Можешь доверить ему письмо? Чтобы он отвез его… — она оглянулась на дверь и еще больше понизила голос, — графу де Монфору?

Глаза Мари наполнились слезами, но она снова кивнула:

— Я… я передам, мадемуазель.

Анна вложила свернутый пергамент в руки служанки.

— Если его поймают, пусть уничтожит. Понимаешь? И, Мари… — Анна задержала ее взгляд. — Поторопись. И будь смелой. Это моя последняя надежда.

Служанка снова безмолвно кивнула, сунула пергамент за корсаж и выскользнула в коридор, растворившись в полумраке. Стражники проводили ее взглядом, переглянулись, но остались стоять у двери.

Анна прижалась лбом к холодной стене. Как странно, что сейчас она могла надеяться только на помощь Жюстина, человека, которого она совсем недавно почти презирала. Она не мечтала о любви — реальность подсказывала, что в лучшем случае между супругами бывает уважение.

Она ждала просто человека, который протянет руку и скажет, что теперь она не одна и ее защитят. Мужчину, чем-то похожего на ее отца, с усталыми глазами, который придет и разорвет эту паутину отчаяния одним движением руки. Не потому что Анна прекрасна или он жаждет ее, а потому, что это отвечает его благородству.

Анна закрыла глаза, представляя звук копыт на замковом мосту. Как они будут греметь все громче, ближе… Но она слышала лишь вой ветра в щелях старого замка и бесконечный стук дождя по каменным парапетам.

— Жюстин приедет, — шептала она едва слышно,— Уже время. Он приехал бы и без письма.

Но где-то в глубине души, в самом темном уголке, куда она боялась заглядывать, уже шевелилась мысль: утро наступит, а дорога перед замком останется пустынной. И уже не будет ни надежды, ни страха, а только окончательное понимание: спасать ее некому.

Последняя свеча догорала, коптя фитиль. Анна решительно вытерла глаза, смаргивая непрошенные слезы. Надежда умирала. Но вместе с ней умирала и та девушка, что еще верила в чудесное избавление.

Рождалась другая — та, что смотрела на мир холодными, сухими глазами и знала: спасение, если оно и придет, будет делом ее собственных рук.

Коридоры замка в этот вечер казались особенно длинными. Мари прижимала письмо к груди, во рту ее пересохло, будто она наглоталась пепла.

«Господи, пусть Пьер будет в своей коморке…» — мысленно повторяла она.

О том, выпустят ли слугу ночью из замка, она старалась не думать.

Поворот. Еще один. Осталось совсем немного…

— Куда так спешишь, мышонок?

Голос барона прозвучал неожиданно и резко. Полностью погруженная в свои мысли служанка почти врезалась в его тучное тело, и тут же жирные пальцы больно впились в ее плечо. Мари вскрикнула.

— М-мессир… я… в прачечную… — прошептала она, пряча глаза.

Барон склонился, и его дыхание, густое от винных паров, обдало лицо Мари:

— Врешь, мерзавка!

Его рука полезла в вырез платья. Мари зажмурилась, но было поздно, письмо уже оказалось в пальцах барона.

— А-а, — он развернул пергамент, и его глазки побежали по строчкам. Постепенно губы растянулись в омерзительной ухмылке. — Значит, я не ошибся. И куда ты тащилась с этим?

Мари вжалась в стену, желая просочиться сквозь камень.

— Пожалуйста… мессир барон, — запинаясь, выдавила она.

Барон внезапно схватил ее за волосы и дернул так, что из глаз служанки брызнули слезы.

— Думала, высеку, как твоего братишку? — он прижался слюнявыми губами к ее щеке. — Я сделаю хуже. Скажешь кому-то хоть слово — твой Пьер отправится в рудники. Поняла, мразь?

Отпустив дрожащую служанку, он повертел письмо в руках:

— А письмо я напишу сам. Графу как раз пора приезжать, свадьбу с Изабо обсудить. — Его пальцы сжали пергамент. — Что касается Анны… Граф обрадуется, узнав, от какой строптивой телки я его избавил.

Когда тяжелые шаги барона затихли вдали, Мари сползла на пол, обхватив колени дрожащими руками.

«Простите, мадемуазель… простите…» — прошептала она, давясь слезами.

Следующее утро, замок Монсерра

Утро встретило Анну бледным, холодным светом. Осеннее солнце как нельзя лучше соответствовало ее настроению. Анна стояла во дворе замка, сжимая в руках маленький сундучок с немногочисленными пожитками. Ветер трепал подол ее простого дорожного платья, но она старалась стоять прямо, хотя на груди и лежала свинцовая тяжесть.

Перед воротами замерла черная зловещая карета с гербом де Лаваля — три странные птицы с длинными шеями. Вокруг кольцом выстроились рыцари в темных доспехах, их лица скрывали шлемы с опущенными забралами. Молчаливые, они казались странными изваяниями или существами из иного мира. Анна попыталась рассмотреть хотя бы блеск глаз, но прорези шлемов точно были забраны непроницаемой тканью.

— Мадемуазель де Монсерра? — К карете подошел мужчина лет тридцати и взял ее поклажу, — Я Жак Бантьен, доверенный слуга герцога де Лаваля. Мы доставим вас в Шантосе.

Анна взглянула на посланника герцога. Высокий и сухопарый, он напоминал натянутый лук, готовый в любой момент выпустить смертоносную стрелу. Лицо узкое, с угловатым и упрямым подбородком, говорило о недюжинной силе воли. Темные волосы, коротко остриженные «в кружок», уже начинали редеть у висков, а у рта залегли глубокие складки

Его фигура, облаченная в серый жюпон, казалась выточенной из старой древесины — ни одного лишнего изгиба, а пояс туго перетягивал талию, словно стараясь сдержать бурлящую внутри энергию. Даже дышал он как-то особенно — неглубоко и экономно, будто берег воздух для чего-то важного.

Анна оглянулась на замок — высокий, надежный… но уже чужой. Неужели она больше никогда не увидит этих стен, старых слуг, которые помнили еще ее родителей, а не алчную спесь барона де Витре? Потом перевела взгляд на челядь, столпившуюся во дворе, чтобы проститься с госпожой. Повар… кухарка… сумрачный повар Готье. Няня Марта стоит со спокойным достоинством, а ведь мудрее всех и все понимает… Конюх с помощником… Пьер сжимает скребок, которым чистит лошадей, оторвали от работы, так и пришел…