Проводив Изабо в отведенные для гостей покои, Анна почувствовала, как тревога, давившая на сердце, наконец, отпустила, позволив сделать спокойный вдох.

— Надеюсь, тебе здесь будет удобно, сестра, — сказала она, и голос ее прозвучал даже более уверенно, чем она ожидала. Анне показалось, что она запирает Изабо не просто в комнате, а в красивом сундуке, куда на время можно спрятать нежеланную вещь.

Именно в этот миг в дверях возникла Николь, принесшая свежее белье и кувшин с нагретой водой.

«Вот и решение… — молнией пронеслось в голове у Анны. — Простое и элегантное. Убрать ее с глаз долой. Отдать под присмотр той, чье внезапное появление и без того отравляет воздух. Пусть ядовитые цветы растут на одной клумбе».

— Николь, — обратилась она к служанке, и та вздрогнула,— С этого момента и до отъезда мадам де Монфор ты будешь прислуживать ей. Исполняй все ее просьбы. Я надеюсь на твое усердие.

Она позволила себе взглянуть на Изабо, встречая ее сладкую улыбку, и на бледное до синевы лицо Николь.

«Сделано. Я отгородилась от нее. Теперь ее подозрительные взгляды будут принадлежать Изабо. И если в этой женщине и впрямь таится змея, пусть кусает мою сестру, а не меня…»

С этим чувством Анна кивнула им обеим и вышла, притворив за собой тяжелую дверь.

Стоило лишь затихнуть ее шагам в глубине коридора, как улыбка на устах Изабо не исчезла, а преобразилась из учтиво-светской в хищную и заинтересованную. Изабо медленно, с наслаждением растягивая мгновение, повернулась к Николь, которая все еще стояла, прижав к груди свернутое белье.

— Значит, ты и есть та самая Николь? — тихо и проникновенно произнесла Изабо, Она сделала легкий, небрежный шаг вперед, — Мне говорили, что ты… исполнительна. И очень находчива.

Изабо выдержала паузу.

— Я надеюсь, наша добрая Анна не слишком обременяла тебя своими тревогами, — продолжила она,— У тебя есть для меня что-нибудь? Какая-нибудь… безделушка, оставшаяся от твоих прежних обязанностей? Что-то, что могло бы развеять мою скуку в этих стенах?

Николь застыла, не в силах оторвать взгляд от пронзительных глаз гостьи. Вопрос повис между ними, обнаженный и опасный, лишь притворяющийся невинной просьбой. Их молчаливый сговор был заключен.

Замок Буссак, несколько дней назад

Кабинет графа де Бросса утопал в полумраке, лишь поток бледного зимнего света выхватывал из тьмы фрагменты роскоши: портрет хозяина в зените политической и военной славы, потемневший от времени гобелен, дубовый стол, на котором стояли недопитые кубки с вином.

Сам граф, высохший и прямой, как клинок, заржавевший в ножнах, восседал в высоком кресле у камина. В его неестественной неподвижности угадывалась собранная, как тетива лука, энергия старого полководца, привыкшего командовать не криком, а силой присутствия. Годы не расплылись на нем тучностью, а словно выжгли все лишнее, оставив лишь кости, кожу да несгибаемую волю, закаленную в десятках сражений. В камине потрескивали толстые поленья, но их пламя казалось безжизненным рядом с тем холодным внутренним огнем, что тлел в глубине его взгляда.

Племянник графа, Жюстин де Монфор, нервно прохаживал взад-вперед по ковру, и его порывистая суетливость лишь подчеркивала грозную и зловещую статичность дяди, готовую в любой миг обрушиться на врага ударом молнии.

— Не могу более выносить этого! — резким срывающимся голосом произнес Жюстин. Он остановился, вцепившись длинными пальцами в спинку стула. — Каждый день, дядя, я слышу, как на пирах восхваляют его доблесть! — Жюстин сменил голос на саркастично-дурашливый: — «Маршал де Лаваль, гордость Франции!», «Наш славный герой!»

Жюстин расхаживал по кабинету, продолжая говорить.

— Они не видят, что за этим фасадом скрывается еретик и колдун! Его надо остановить. Нет, не остановить — уничтожить. Арестовать. Предать суду. И пусть палач покажет Парижу, что должно случаться с теми, кто продал душу дьяволу!

Граф де Бросс медленно, с наслаждением смакуя каждый глоток, отпил из своего кубка. Его взгляд был прикован к языкам пламени.

— Успокойся, Жюстин, — его голос был густым и глухим,— Гнев — плохой советчик. Особенно когда дело касается таких… могущественных врагов. Срубить дуб одним ударом нельзя. Сначала нужно подточить корни.

— Корни? Какие корни⁈ — Жюстин с силой оттолкнул от себя стул, и тот с противным скрипом отъехал назад. — Мы ждем уже месяцы! А он тем временем хорошеет в своем проклятом Шантосе, как сыр в масле катается, пользуясь милостью короля!

— Милость короля, — граф усмехнулся,— вещь изменчивая. Особенно когда на стол ложатся доказательства. Не слухи, племянник. Доказательства.

Он, наконец, оторвал взгляд от камина и уставился на Жюстина.

— У каждого могучего замка есть свои слабые места. Потайные ходы. И не только в стенах, но и в доверии его хозяина. В Шантосе есть уши, которые слышат больше, чем следует. И глаза, которые видят то, что скрыто.

Жюстин замер, его злость сменилась жадным, хищным интересом. Он придвинулся ближе.

— У вас есть человек? В его доме? — прошептал он.

Граф де Бросс многозначительно потянул носом воздух, словно улавливая запах назревающей добычи.

— Есть слуга. Не самый значительный, но… находящийся в нужном месте. И имеющий веские причины быть не в восторге от своего господина. Птичка, которая поет, когда знает, что ее гнездо под угрозой. Она уже принесла кое-какие… безделушки. Пустяки, безделицы, но из таких пустяков и плетется веревка для виселицы.

Лицо Жюстина озарилось нехорошим, торжествующим светом. В его воображении уже рисовались картины падения герцога: конфискация земель, титулов, богатств…

— Его земли, дядя… Земли, прилегающие к нашим… — он сглотнул и в его голосе зазвучала неприкрытая алчность. — И его сокровищница. Я хочу свою долю. По праву. Он украл у меня невесту, я украду у него все.

Граф де Бросс тяжело поднялся с кресла.

— Всему свое время, Жюстин, — произнес он с холодной, отеческой укоризной,— Сначала — голова. Потом — раздел добычи. Не забегай вперед. Аппетит, проявленный слишком рано, выдает охотника и спугивает дичь. Запомни: терпение — это не просто добродетель. Это оружие. И сейчас мы точим его лезвие.

Жюстин замер, уперевшись руками в край тяжелого стола, заваленного документами. Нервная энергия, что буквально сотрясала его минутой назад, сменилась сосредоточенностью. Нужен был ход более тонкий, удар, направленный в самое сердце — в те покои, куда не ступала нога постороннего.

— Дядя, — начал он,— Вы говорите о слугах, о «ушах» в стенах. Это хорошо. Это — грубая сила, осада. Но любая крепость, даже самая неприступная, имеет потаенную калитку. И к этой калитке нужен особый ключ.

Граф де Бросс не шелохнулся, лишь его цепкий, ястребиный взгляд стал острее. Он знал, что самые ценные зерна истины часто рождаются в горниле юношеского задора, и давал племяннику высказаться.

— Моя жена, Изабо… — Жюстин выдержал паузу,— Ее не нужно вербовать, не нужно подкупать. Она и есть тот самый ключ. Она — сводная сестра Анны де Монсерра, нынешней герцогини де Лаваль.

На лице графа не дрогнул ни один мускул, но он сменил позу в кресле, словно прислушиваясь к словам племянника.

— Не совсем кровные, но все же узы, дядя, — продолжал Жюстин, — Особенно между сестрами, выросшими под одной крышей. Там всегда есть место и старой зависти, и невысказанным обидам, и мнимой близости. Кто, как не любящая сестра, сможет навестить несчастную Анну в ее золотой клетке в Шантосе? Кто, как не она, сможет вызвать на откровенность, уловить ту самую слабость, ту трещину, которую не разглядеть шпиону из прислуги?

Он выпрямился, и в его глазах вспыхнуло торжество.

— Изабо умна, амбициозна и… разделяет наши интересы. Она видит в браке Анны унижение для нашей семьи. Она станет нашими глазами и ушами там, где бессилен любой другой. Она сможет подобраться к тайнам герцога так близко, как не сумеет ни один наемный слуга. Она — наша стрела, выпущенная из самого сердца его же крепости.