Герцог первым нарушил тишину:

— Я не причинил тебе боли, возлюбленная моя?

Анна подняла на него сияющие глаза.

— Было больно… лишь одно мгновение. А потом началось чудо. — Она приподнялась на локте, и ее взгляд был полон такой нежности, что у него перехватило дыхание. — Монсеньор… мой… Жиль… мы можем… быть снова так близко еще раз?

Герцог негромко и счастливо рассмеялся.

— Для этого, моя ненасытная герцогиня, мне потребуется… несколько минут. — Он обнял ее крепче, прижимая к себе. — Но мы повторим. Столько раз, сколько пожелаешь, до самого утра и всю нашу жизнь.

Анна уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как по ее телу разливается счастье, такое острое, что наворачивались слезы. Она нашла свой дом. Не только в каменных стенах Шантосе, но и в объятиях этого сложного, израненного, страстного человека, который стал ее судьбой.

Следующее утро

Сознание возвращалось к Анне мягко и неспешно. Сквозь сонные ресницы она увидела знакомые очертания резного балдахина, а в ноздри ударил сладковатый запах пряностей, уже такой родной. Она лениво, с блаженной улыбкой, потянулась к другой стороне кровати, но нащупала лишь холодные, пустые простыни.

Анна приоткрыла глаза. Солнечный свет золотистой пылью висел в воздухе. Комната была погружена в уютную, ленивую полудрему, и лишь тихое потрескивание догорающих в камине углей нарушало царящую в спальне тишину. Взгляд Анны упал на дальнюю стену и замер.

Разум отказывался складывать эти разрозненные, пугающие обрывки в цельную, осмысленную картину. Лишь когда глаза привыкли к полумраку, она различила детали в дальнем углу покоев.

Сгорбленная, напряженная спина… неестественный, болезненный наклон головы…

А на стенах вокруг проступали зловещие пятна, напоминающие искаженные лица с пустыми глазницами.

Анна резко села на кровати, инстинктивно натянув на обнаженные плечи шелковое покрывало. Сердце ее забилось с бешеной силой. Воздух в комнате, еще секунду назад пахнувший розами и сандалом, внезапно стал спертым. В нем появился запах медной монеты, пота и чего-то затхлого, словно из открытой могилы.

— Монсеньор? Жиль? — голос Анны прозвучал сипло от сна и страха.

Фигура в углу не шевельнулась, не подала ни единого признака жизни. В ответ донесся лишь тихий, прерывистый стон, полный выворачивающей наизнанку муки. Анна различила, что тень в самом дальнем углу, за спиной герцога, сгустилась и приняла облик сгорбленного, костлявого существа с длинными, когтистыми пальцами. Тень пока молча наблюдала за происходящим.

Анна, не в силах бездействовать, спустила ноги с кровати.

«Этого не может быть. Это сон. Сейчас я подойду, и оно исчезнет», — твердила она про себя.

Анна сделала первый, неуверенный шаг. Затем еще один. Ей необходимо было прикоснуться, чтобы развеять наваждение, но с каждым шагом происходящее складывалось во все более чудовищную картину.

Герцог сидел на каменном полу, прислонившись спиной к холодной, неровной стене. Его тело было обнажено, и каждая мышца на его мощном теле судорожно дрожала, будто находясь в невидимых тисках. Но ужасней всего были цепи.

Массивные, черные, с толстыми звеньями, они свисали с закрепленных на стене железных колец, которых Анна раньше не замечала.

Эти цепи туго обвивали запястья герцога, впиваясь в кожу, и с жестокой силой оттягивали руки в стороны, словно он был растянут на невидимой дыбе. На лодыжках — такие же тяжелые кандалы, приковавшие его к полу. Металл был покрыт неизвестными Анне знаками, которые слабо светились в полумраке мертвенным синим светом.

Голова герцога была запрокинута, глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные сеткой кровавых прожилок. Из перекошенного рта вырывалось низкое хриплое рычание. По его лицу, искаженному гримасой невыразимой агонии, ручьями струился пот. Казалось, внутри герцога сейчас борются две сущности, разрывая плоть изнутри. На его груди, прямо над сердцем, проступило багровое, будто выжженное изнутри, пятно.

Это был не ее Жиль — не тот нежный и страстный любовник, чьи прикосновения заставляли ее трепетать от наслаждения всего несколько часов назад. Это было нечто сломанное, искалеченное, посаженное на цепь, как бешеный пес.

— Нет… Господи, нет… — выдохнула Анна, и ее собственный голос показался ей слабым и тонким, как паутина. — Это сон! Этого не может быть!

Герцог, казалось, услышал ее. Его голова, со страшным, сухим хрустом, медленно поднялась навстречу ее голосу. Его глаза на мгновение сфокусировались на ней, и в них вспыхнула дикая, паническая мольба, смешанная с безумием. Он рванулся в цепях, и оглушительный лязг железа прокатился по комнате. Вены на шее и лбу герцога вздулись и посинели, кожа на запястьях была содрана до мяса, и алая кровь сочилась по черному металлу.

— Уйди… — просипел герцог, и каждый звук давался ему невероятным усилием, словно горло ему забили битым стеклом. — Оно здесь… оно смотрит… Ради всего святого… заклинаю… уйди! Ты не должна видеть меня таким!

Его тело снова выгнулось в немой, выворачивающей судороге. Голова откинулась, и из горла герцога вырвался уже не человеческий голос, а низкий, скрежещущий, полный ненависти рык, принадлежащий иному миру:

— Молчи, червь! — голос звучал натужно и грубо, — Ты принадлежишь мне! Твой стон — моя музыка!

Анна осознала: нечто древнее и злое вселилось в плоть ее мужа. Она не закричала, но не могла отвести немигающего взгляда от этого кровавого представления, бессознательно выставив вперед дрожащую руку в тщетной попытке заслониться.

Мускулы на руках герцога вздулись, цепи натянулись, заскрипев от нечеловеческого напряжения. Казалось, он вот-вот разорвет их. Глаза герцога снова закатились, но он силой заставил их сфокусироваться на Анне. Взгляд его был ужасен: в нем читалась нечеловеческая боль, но и яростное, отчаянное сопротивление тому, что пыталось его поглотить.

Тень за его спиной зашевелилась, встревоженная этим всплеском воли, и ее красные, как раскаленные угли, глаза вспыхнули ярче. Герцог взревел от невыносимой боли. Он с диким, бессильным рыком ударил сжатым кулаком по каменной стене.

Эта вспышка самоистязания на миг вернула ему контроль. Он поднял на Анну взгляд, полный бесконечной муки, стыда и безмолвной мольбы.

— Беги! — это был уже его собственный голос, сорванный и хрипящий, но голос Жиля де Лаваля, и каждое слово было победой над тем, что рвалось изнутри. Он говорил сквозь стиснутые окровавленные губы, а его тело билось в конвульсиях, — Уходи… Пока он… не захотел тебя… Пожалуйста… Анна.

Это последнее, отчаянное усилие окончательно сломило его. Он безвольно, как тряпичная кукла, повис на цепях, заходясь в беззвучном крике, и тьма вокруг него сомкнулась, поглощая его.

Анна отшатнулась, споткнувшись о край медвежьей шкуры на полу, и мир перед глазами поплыл, разваливаясь на куски. Она видела не просто одержимость, это была битва, которую ее муж проигрывал, но не прекращал. И это было страшнее любого кошмара.

Воздух вырвался из ее легких. Яркий солнечный луч превратился в ослепительную вспышку, а потом резко погас. Последнее, что Анна увидела, прежде чем тьма опустилась на ее глаза — это взгляд герцога, полный бесконечной боли и ужасающего стыда.

«Это сон. Всего лишь дурной сон. Я должна проснуться. Сейчас проснусь», — пронеслась в ее сознании последняя, отчаянная мысль.

Но где-то в глубине ее души, из той части, которая не обманет, уже прозвучал ответ: «Ты уже проснулась. Это и есть реальность, его реальность. Теперь она и твоя. Ты вышла замуж не за человека, ты вышла замуж за проклятого».

И Анна, не в силах более сдерживать нахлынувший ужас, отчаянно, пронзительно закричала, проваливаясь в беспросветный кошмар первого утра после свадьбы.

Комната Анны