Она проснулась внезапно, среди глубокой ночи, от ощущения, что в комнате что-то изменилось. Зимние сумерки, вобравшие в себя огненное зарево камина, лежали на полу серебристым прямоугольником. Рядом на подушке, спал герцог, и его лицо, лишенное иронии и властности, в полумраке выглядело удивительно молодым и беззащитным. Анна взглянула на него и протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы замерли в воздухе.

Анна снова увидела ее.

В том самом углу, где в прошлую ночь клубилась живая тьма, теперь стояла знакомая полупрозрачных доспехах из лунного света. Девушка-воительница. Жанна. Она смотрела печально и проникновенно, без тени угрозы.

Сердце Анны дрогнуло, но она не вскрикнула, словно для страха еще не наступило время. Она медленно, стараясь не потревожить спящего герцога, приподнялась на локте, чувствуя голой спиной остывающий воздух комнаты.

— Что тебе нужно? — прошептала Анна, отчего-то уверенная, что призрак ее услышит и поймет.

Призрачная дева не ответила. Вместо этого она подняла бледную, сияющую руку и указала на дверь, ведущую в лабораторию. Затем, не оборачиваясь, поплыла к ней, ее форма таяла и вновь проявлялась в лунных лучах. Это был не приказ, а приглашение следовать за ней…

Анна заколебалась, на мгновение обернувшись на спящего герцога. Решение созрело быстро, подогретое все тем же неутолимым любопытством, что вело ее за призраком в первую ночь. Осторожно сдвинув руку спящего, Анна скользнула с кровати, не глядя нащупывая и натягивая камизу. На цыпочках, она последовала за мерцающим видением.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. Жанна парила в центре комнаты, у массивного рабочего стола, заваленного хаотическими грудами бумаг. Ее сияющая рука вновь поднялась, на этот раз указывая на громадный шкаф из красного дерева, стоявший в самой глубине помещения.

Анна подошла ближе. Призрак коснулся полупрозрачным пальцем одной из резных сфер, и Анна повторила этот жест. Сфера с тихим щелчком отъехала в сторону, обнажив крошечную замочную скважину. Потайной ящик.

Сердце Анны забилось с новой силой. Она оглянулась на спальню, ожидая, что вот-вот в проеме возникнет высокая фигура герцога, и его гнев обрушится на нее за это новое вторжение.

Призрак Жанны уже медленно расплывался, ее образ таял в воздухе, становясь все более прозрачным. Вот от него осталась лишь легкая дымка, а затем и вовсе ничего.

Анна осталась одна в тишине лаборатории, лицом к лицу с загадкой, которую ей подсказало привидение.

Она потянулась к связке ключей, все еще лежавшей на столе там, где ее оставил герцог, и лихорадочно начала подбирать ключ. Один, другой… Логика шептала, что ключ от тайника герцог может носить при себе или прятать в другом месте, но голос интуиции велел продолжать. Наконец, маленький старинный ключик с витиеватой бородкой вошел в скважину и повернулся.

В ящике, выстланном темным бархатом, лежал толстый фолиант, в потертом кожаном переплете. Анна взяла его в руки. Переплет оказался теплым шершавым, как змея. Быстро перелистав страницы, Анна поняла, что это дневник — обрывочные, кратко датированные записи. Плотные, угловатые строки, выведенные уверенной энергичной рукой, были знакомыми, это был почерк герцога.

Анна прижала фолиант к груди, пытаясь унять дрожь. Глаза ее снова метнулись к двери в спальню, за которой спал герцог. Читать его дневник, проникать в самые потаенные уголки его души… это казалось величайшим предательством. Нарушением доверия, куда более серьезным, чем простое проникновение в лабораторию.

«Но он и сам не сказал мне всей правды, — подумала Анна. — Он показал мне звезды, но умолчал о бездне за ними. Эта призрачная дева… она пришла не затем, чтобы напугать, она пришла помочь… и привела меня к очередной тайне».

Анна присела у стола, отодвинув банку с засушенными кореньями, и при свете мерцающих ламп наугад раскрыла дневник на середине.

«Я должна знать, — сказала она себе, — кому или чему я доверила свою жизнь».

Перед ней лежала исповедь души, которую она одновременно боялась и жаждала понять. И в тот миг не было силы на свете, которая могла бы заставить ее отложить это чтение.

Пальцы Анны дрогнули и первая же запись, как которую упал взгляд, заставила задержать дыхание:

'Пусть Реймонд готов отказаться от своих опытов и против продолжения моих. Я призову всю свою боль и ярость, воплощу ее в отдельной о себя разумной сущности и натравлю на короля Карла.

Все, до последней капли, на алтарь мести'.

И почти сразу же за этими строками последовали другие:

«Выкупил меч Жанны у бургундских мародеров. Лезвие зазубрено, рукоять в запекшейся английской крови. Нося его с собой, я ношу и ее память. Пусть все видят и помнят, чьим он был. И за чью смерть им еще предстоит заплатить».

«Память о его первой, недоступной возлюбленной», — подумала Анна, но вместо ревности ощутила лишь щемящее сочувствие.

Герцог не прятал оружие, а носил с собой, как покаяние, ежедневно терзая себя воспоминаниями. В этом не было театральных жестов и поз, а лишь глубокая, неизбывная скорбь. И безжалостная, холодная ярость, направленная на короля-предателя.

«Корабль с бретонским железом отошел к английским берегам сегодня на рассвете. Пусть их кузницы куют оружие против французской короны. Я буду торговать с самим дьяволом, лишь бы ослабить того, на чьих руках кровь Жанны. Что значат честь и верность, когда справедливость мертва?»

Герцог торговал с врагом? Это были уже не заметки колдуна, а мятежного феодала, политика, готового на предательство ради высшей, в его понимании, цели — мести. Эта откровенность поразила Анну. Герцог видел свою аморальность и принимал ее.

Анна вернулась к первым страницам дневника. Среди скупых зарисовок магических знаков и формул нашлась и запись о ней самой:

«Зачатие ее стало актом высшей алхимии. Реймонд и его жена провели ритуал в зените лета, призвав силы, что старше богов, чтобы наделить дитя их мощью. Ее кровь — эликсир, квинтэссенция воли и знания. Тень будет жаждать ее, но и бояться. Ибо в крови Анны де Монсерра — ключ к ее порабощению».

«Мама… она знала и участвовала в этом? Отец…» — Анна задрожала, ощущая, что стены лаборатории начинают медленно сходиться вокруг нее.

Все рухнуло. Ее жизнь и личность, сама ее плоть и кровь — все оказалось не даром свыше, а плодом спланированного ритуала. Она сама была… созданием, сплавом магии и науки, зачатым с единственной, но пока неясной целью.

Перед глазами все расплывалось, но Анна упорно читала дальше:

«Сегодня видел ее в саду Монсерра. Маленькая бретонская фейри с серьезными глазами, копошащаяся в грядках с сорняками, как алхимик у тигля. Она не просто рвала травы, она их рассматривала, нюхала, шептала им что-то. Реймонд говорит, что ей всего четыре, а она уже знает все свойства белены. В ее возрасте я лишь гонял голубей по двору. Удивительное создание».

Анна замерла. Герцог наблюдал за ней? Годами, с раннего детства? Но каким образом?

Но что поразило ее: он писал о ней не как о вещи, не как о будущей жертве или орудии, а с неподдельным восхищением. Словно изучал очередной драгоценный экспонат. Анна лихорадочно пролистывала страницу за страницей, и перед ней представала летопись ее собственной жизни, увиденная чужими, пристальными глазами. Ее первые, еще детские опыты с отварами, горячие споры с учителем латыни, сокровенная печаль после смерти матери — абсолютно все было тщательно запечатлено беспристрастным пером. Герцог писал о ней, как о равной себе.

Следующая запись расставила все по местам окончательно, добив своей откровенностью:

'Ключница. Не разрушитель, а сосуд. Ее сила — не в изгнании, а в принятии. В этом гениальность замысла Реймонда, которого он сам в итоге испугался. Тень нельзя уничтожить, ибо она — часть мироздания. Но ее можно… заключить.

Запечатать в бесконечно сильной душе, способной выдержать ее тяжесть, не сломавшись. Стать одновременно ее хранителем и владыкой'.