Анна нахмурилась:

— Странный разговор, где только одна сторона рискует заплатить за него жизнью.

— Как и на войне, — парировал герцог, — Как, если вдуматься, и в самой жизни. Мы все — и охотники, и дичь в чьей-то большой игре.

Они замолчали, и напряжение, повисшее между ними, постепенно растаяло в пронзительном, одиноком крике ястреба, кружившего высоко в небе над бескрайними полями.

Лошади, словно чувствуя перемену настроения, шли неторопливым шагом по узкой тропинке, окаймленной пожухлой от первых заморозков полынью, горьковатый запах которой смешивался со сладковатым ароматом тысячелистника. Герцог наклонился в седле, и его рука в перчатке с ловкостью, поразительной для такого крупного мужчины, сорвала одинокую, уцелевшую маргаритку, белые лепестки которой трепетали на тонком стебле, и, протянув цветок Анне, прервал затянувшееся молчание:

— Вы вчера упомянули, что разбираетесь в растениях. Вы действительно изучали травники? Или только для того, чтобы выращивать зелень для кухни?

Анна вспыхнула.

— В нашей библиотеке в Монсерра, монсеньор, и вам это прекрасно известно, собрано немало трудов, — ответила она. — Я читала «Канон врачебной науки» Ибн Сины в латинском переводе, трактаты Ар-Рази о ядах и противоядиях…

Герцог резко повернул голову, и его конь беспокойно дернул ушами и фыркнул, почувствовав внезапное напряжение всадника.

— Ар-Рази? — в голосе герцога прозвучало не просто удивление, а настоящее изумление. — Вы изучали «Китаб аль-Хави»? «Всеобъемлющую книгу»? Вы понимаете, о чем речь?

Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало узоры на земле. Анна торжествующе улыбнулась:

— Разумеется. Отец приглашал для меня учителя латыни и основ логики. Говорил, что настоящие знания, как драгоценности: их не прячут в одном сундуке.

Герцог замер, рассматривая ее с новым интересом. В его глазах вспыхнул тот самый блеск, который появляется у истинного алхимика, когда он находит решающий ингредиент для Великого Делания.

— Значит, вы знаете, что Ар-Рази описывал ртуть как «живое серебро», наделяя его душой и особыми свойствами? — уточнил он.

— И предупреждал, что невидимые ее пары сводят с ума, — подхватила Анна.

Тень пробежала по лицу герцога, но тут же сменилась широкой, почти мальчишеской ухмылкой.

— Мадемуазель де Монсерра, — он легонько пришпорил коня, чтобы поравняться с ней. — Похоже, я совершил стратегическую ошибку. Вам следовало показывать не сад и не охотничьи угодья, а мою лабораторию.

Ветер донес запах увядающих трав, и Анна ощутила, как учащенно забилось сердце.

— Это предложение или испытание, монсеньор?

Герцог согласно кивнул, и в его глазах заплясали смешинки:

— О, определенно и то, и другое.

Они продолжили путь, но теперь между ними витало что-то новое — не просто любопытство, а взаимное уважение, острое, как запах полыни, который оставался на их пальцах.

Лошади шли медленно, их копыта мягко ступали по мху, а вокруг стоял густой аромат нагретой солнцем земли, смешанный с влажным дыханием леса. Герцог повернулся к Анне, и она встретила его взгляд — его глаза светились неподдельным интересом.

— Вы продолжаете удивлять меня, мадемуазель, — сказал он с восхищением, — Я рад, что не ошибся в вас.

Анна почувствовала, как тепло разливается по ее щекам.

— Я всего лишь читала книги, монсеньор. В этом нет ничего удивительного.

— Для женщины — есть, — возразил герцог. — Большинство знатных дам предпочитают вышивку наукам. А вы…— Он слегка наклонил голову. — Что вы еще скрываете за этой скромной маской, кроме умения ездить в мужском седле и цитировать арабских алхимиков?

Анна опустила ресницы с внезапной гордостью за себя.

— Стрелять из лука… но совсем немного. Отец сам учил меня. Правда, матушка была в ужасе — говорила, что я никогда не найду мужа с такими дикими повадками.

Взгляд герцога потеплел.

— Как видите, ее опасения оказалисьнапрасны.

Они продолжили путь, и теперь разговор тек легко, как ручей после дождя.

— А вы? — спросила Анна, и ее любопытство перевесило осторожность. — Раз уж мы говорим о детских увлечениях… и шалостях. Чем занимался будущий герцог де Лаваль? Что занимало ваши мысли, когда на вас еще не было груза титулов и владений?

Герцог задумался, его пальцы лениво перебирали кожаные поводья.

— Я… часто сбегал с уроков латыни, — признался он наконец с такой неожиданной простотой, что Анна невольно ахнула.

— Куда? — вырвалось у нее…

— К реке, чтобы смотреть, как течет вода. Или в лес, слушать птиц. А иногда — в замковую кузницу, наблюдать, как наш старый Гастон кует мечи и подковы. Латынь казалась мне тогда языком мертвым и пыльным, а там все было живым. Огненным, шумным, настоящим.

Анна улыбнулась. представляя себе этого мальчишку с серьезными глазами, убегающего от скучных глаголов к настоящей, кипящей жизни.

— И что же говорил ваш учитель?

— О, он жаловался моему отцу. А отец… — герцог на секунду замолчал, и тень пробежала по его лицу. — Он говорил, что знание — это единственная настоящая власть, и, если я хочу не просто наследовать, а по-настоящему управлять, то должен учиться. Я понял, что латынь — это ключи к тем самым книгам, которые мне интересны. К трактатам по алхимии, медицине, механике…

Они выехали на поляну, залитую солнцем. Герцог вдруг остановил коня и повернулся к Анне.

— Вы знаете, мадемуазель, — произнес он негромко и задумчиво, — я начинаю думать, что мы с вами… куда больше похожи, чем я мог предположить.

Анна встретила его взгляд, и в этот миг он казался ей не загадочным и грозным герцогом де Лавалем, окруженным ореолом мрачных слухов, а просто человеком — с воспоминаниями, тайными сожалениями и мечтами.

— Возможно, монсеньор, — тихо ответила она. — Но мне кажется, что ваши побеги из-под носа учителя латыни были куда увлекательнее моих уроков стрельбы в тихом парке Монсерра.

Герцог рассмеялся — громко, звонко, от всей души, и его смех был настолько естественным и заразительным, что Анна не смогла сдержать ответной улыбки.

Они выехали на высокий холм, откуда открывался вид на всю долину. Герцог придержал коня, давая Анне поравняться с ним. Ветер играл гривами их лошадей, а в прозрачном воздухе стоял аромат нагретой травы и далеких дождей.

— Вы бывали где-то, кроме Бретани? — Анна направила Отиса ближе к герцогу. — Где вам запомнилось больше всего?

Герцог задумался, его взгляд устремился куда-то вдаль.

— В Венеции, — сказал он, наконец, с мечтательной теплотой в голосе, — Там дома из розового мрамора растут прямо из воды, как странные каменные цветы. Улицы — это каналы, а вместо лошадей — гондолы, скользящие по воде бесшумно, как тени.

Анна невольно замерла, представляя этот диковинный город…

— Это… звучит как сказка, — прошептала она.

Герцог повернулся к ней, и солнце отражалось в его золотистых глазах.

— Это действительно похоже на сон. Утром, когда туман стелется над каналами, кажется, что город парит в воздухе. А вечером…— Он сделал паузу. — Вечером вода отражает тысячи огней, и весь город двоится — будто есть еще одна Венеция, перевернутая, под водой.

Анна вздохнула, даже не осознавая этого. Ее пальцы разжали поводья, и Отис, почувствовав свободу, опустил голову, чтобы щипнуть траву.

— Я бы хотела увидеть это,— сказала Анна так тихо, что слова едва не унес ветер.

Герцог посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.

— Когда-нибудь, — ответил он, и в этих словах было что-то большее, чем просто вежливость..

Они замолчали. Где-то вдалеке пастуший рог прорезал тишину — одинокий и чистый звук.

— А кроме Венеции? — спросила Анна, не желая, чтобы этот разговор заканчивался.

Герцог улыбнулся, и его глаза оживились.

— Фландрия, где в шумных, пропахших шерстью и краской мастерских ткут гобелены такие огромные, что ими можно покрыть весь Шантосе. Испания, где в садах мавританских дворцов апельсиновые деревья цветут даже среди зимы. И Константинополь…— голос его на мгновение стал тише и задумчивее.