На улице, кроме двух разговаривающих через дорогу женщин никого. Заметив справа деревянную скамью, я усаживаюсь на нагретые солнцем за день доски и вытягиваю ноги.

— Коричневая с хохолком — это моя!.. — доносится до меня от тех женщин.

— Не было у тебя с хохолком...

— Была!

— Галя!.. — повышает голос, одна из них, в повязанном на голове цветастом платке и синей юбке в пол, — Что ты брешешь?! Я всех твоих кур в лицо знаю! С хохолком это моя!..

— Мне брат ее на прошлой неделе привез!.. Крест даю! — не уступает вторая, в трико с лампасами, заправленными в высокие вязанные носки.

Припав спиной к забору, я внимательно за ними наблюдаю. Хоть какое-то развлечение!

— Да, не приезжал к тебе брат на прошлой неделе! Ты меня за дуру держишь?! Отдавай мою хохлатку!

— Во! — сует Галина фигу под нос собеседницы, — Хрен тебе, а не хохлатка, Кристина Ивановна!

— Ах, ты падла!.. — вскрикивает она, бросаясь на Галину с кулаками, — Блядское отродье!

Та, отбивась, тараторит:

— Ты же, сучка, молчала, что все прошлое лето одна моя курица нести яйца к тебе ходила!..

Шокированная стычкой, я невольно сжимаюсь в комок, словно эти тетки могут обвинить меня в краже своих куриц.

— Откуда мне было знать?!

— Ты же моих всех в лицо знаешь!

Та, что Галина, толкает Кристину Ивановну в грудь и молниеносно скрывается за выкрашенный в зеленый цвет калиткой. Подтянув резинку юбки под грудь, Кристина Ивановна выкрикивает вдогонку:

— Курва старая!.. Воровка!

Идет к своему дому и вскоре исчезает за забором.

Мое сердце гулко стучит в груди. Интеллигентка внутри меня упала в обморок еще на «падле».

Едва отдышавшись и придя в себя от пережитого потрясения, вижу вдруг, как в конце улицы появляется красный трактор. Подпрыгивая на кочках, он бодро ко мне приближается. Не успеваю сообразить и решить, что мне делать, как он останавливается всего в трех метрах и обдает меня густым облаком едких выхлопных газов.

Я отскакиваю в сторону и, оказавшись на другом конце скамьи, машу ладонью перед своим лицом.

Дверца трактора отлетает в сторону, и из него выпрыгивает мужчина лет тридцати пяти на вид. В кепке набок и с травинкой между зубов. Сунув руки в карманы пыльных серых брюк, он склоняет голову.

— Чьих будем, курочка?

Курочка?!.. Меня сегодня преследует куриное проклятие!

— Кхм... Простите, я не понимаю местного наречия. По-русски можно?

Озадаченно нахмурившись, мужик подходит ближе и ставит ногу, обутую в резиновый черный сапог, на край скамьи.

— Ты чья такая... — красноречивый взгляд на мои голые коленки, — дерзкая, красавица? Я тебя здесь раньше не видел.

— Я вас тоже.

— Новенькая, что ли?

— Я приехала сюда изучать нравы и обычаи сельских жителей, — повторяю свою легенду, уверенная, что, чем чаще ее проговаривать вслух, тем ближе к истине она будет.

— Серьезно?.. — еще один тщательный осмотр моих прелестей, — Давай знакомиться. Я Анатолий.

— Василина, — отвечаю, судорожно соображая, как этого Анатолия можно будет использовать в собственных целях в будущем.

— Ну... — широко улыбается, — Рассказывай, чего ты там изучаешь? Я тебе столько местных обычаев расскажу, что ты по ним Нобелевскую премию получишь.

— Правда?! — восклицаю с восторгом, — Анатолий, вы просто находка для меня!

— Обращайся!.. — скалится довольно.

В этот момент я замечаю боковым зрением объемную фигуру слева и, повернувшись, вижу Людмилу. Расстреляв нас с трактористом гневным взглядом, она выходит на дорогу и удаляется по ней стремительным шагом. Так, словно опаздывает на вечерний чай с булками.

— Людка!.. — испуганно вскрикивает Анатолий, — Людк, стой!.. Ничего не было!

Мгновенно забыв и о моей красоте, и о Нобелевской премии, кидается сначала за ней, но внезапно о чем-то вспомнив, возвращается к трактору, с разбега запрыгивает на колесо и достает из кабины сильно поникший букетик полевых цветов.

— Людка!.. Смотри, я тебе цветы привез! — с этими словами он догоняет ее на дороге и пытается взять за руку.

Однако разъяренная Людмила, даже не оглянувшись, пихает его мощной рукой, и Анатолий, отлетев на добрых пару метров, приземляется задницей на дорогу.

— Людка!.. Ну, ты чего?.. Ну!..

— Пшел вон! — слышу я.

Мужик поднимается на ноги и бежит за ней, прихрамывая.

— Людка-а-а!.. Ну, ты сама глянь на нее! Ни сиськи, ни письки, и жопа, как у киськи.

Они оба скрываются за углом, а я так и сижу с открытым ртом.

Что?! Это у меня ни сиськи, ни письки?!

Накрываю грудь ладошками и проверяю ее наполненность. С моими двоечками все в порядке! И с попой, и с тем, что рядом, тоже!

Я очень — очень красивая!

А этот Анатолий, неотесанная деревенщина, просто не знает толк в красоте!

Однако вспышка злости проходит бесследно, когда я понимаю, что по нелепой случайности вляпалась в крупные неприятности. Очень крупные! Теперь ревнивая Людмила превратит и без того мою несладкую жизнь в ад. Она не простит мне моих молодости и красоты.

Ох, черт!.. Мои женские чары сыграли со мной злую шутку.

Василина

— Ты меня преследуешь? — спрашиваю у усевшегося на заборе кота.

Пес, гавкнув на него для порядка, выходит со двора и разваливается у колеса трактора.

Я, решив, что хватит с меня сегодня впечатлений, собираюсь пойти в свою пристройку, но вдруг замечаю на дороге приближающегося ко мне на велосипеде Кольку. Лихо затормозив, он поднимает облако пыли и, резко развернув свой ржавый двухколесный транспорт, пристраивает его к трактору. Надпись на его сегодняшней футболке гласит: «Мне понадобилось 40 лет, чтобы стать таким красивым».

— О!.. Толян уже здесь? Давно приехал?

— Недавно, — отвечаю я и киваю в сторону того поворота, за которым они скрылись с Людмилой несколько минут назад, — Побежал цветы даме своего сердца дарить.

— Ах-ха!.. Людке, что ли?

Падает рядом со мной на скамью и закидывает ногу на ногу.

— Они встречаются? — спрашиваю не из любопытства, а только ради того, чтобы поддержать разговор.

— Уже нет. Год, как разбежались.

Я вся подбираюсь и двигаюсь чуть ближе.

— Правда? А что случилось?

— Ну дак... — хмыкает Колька, — Ясно, что...

— Что?!

Я ненавижу сплетни и яростно осуждаю тех, кто их разносит, но Анатолий и Людмила не чужие ведь мне люди.

— Толян прошлым летом к училке из Борисовки ездил, — понизив голос, крутит перед собой руками, — Шуры-муры, любовь-морковь... Ромашки ей дарил.

— Вот козлина!.. — ахаю я, — Изменил нашей Людке?!

— Ага!.. Она ему руку сломала, — кивает Колька серьезно, — Два месяца в гипсе ходил.

— И правильно! Я бы вообще убила!..

— Шибко Людка злая была. Той училке волосы повыдергивала.

Я бы Махоркиной, если, не дай бог у нее что-то с моим Рафаэлем было, не только волосы выдрала. Поэтому в этой ситуации я неистово Людмилу поддерживаю.

— И что было потом? — спрашиваю шепотом, — Анатолий разлюбил лысую училку?

— Да, Людка узнала, и он ее сразу разлюбил.

— Какой кошмар! — сетую, качая головой, — Она его до сих пор простить не может, да?

— Говорю же, злая... Он к ней и так, и сяк... А она ни в какую.

— Я ее понимаю! Простить измену не легко.

Колька смотрит на меня, склонив голову. Я чисто интуитивно делаю так же.

— Толян ей даже шоколадные конфеты дарил, — рассказывает таким тоном, словно это были не конфеты, а его последняя почка, — А Людка уперлась и не прощает. Нельзя же так!..

— Ну, знаешь, — пожимаю плечами, — Не нам судить.

— И то верно, — соглашается пацан, — А ты чего здесь сидишь?

— Скучно стало... Чем вы тут вообще занимаетесь?

— Как чем? Работы хватает. Огороды, хозяйство, сенокосы опять же...

— Это понятно, а из развлечений?

Пацан, задумавшись, опускает голову, а я решаю ему помочь: