Несусь так, словно за мной гонится Сонечка и бежит Никодим в одном сапоге — ветер в ушах свестит.

Врываюсь в пристройку, захлопываю дверь и припадаю к ней спиной. Сердце тарабанит сразу везде, и этот грохот оглушает.

Толик!.. Толик, миленький, придумай что-нибудь правдоподобное!.. Сделай так, чтобы она не убила ни тебя, ни меня!

А главное!.. Главное, чтобы не доложила Антону про мои «безтрусовые» прогулки!.. Я не хочу, чтобы она выставила меня в его глазах в проститутошном свете! Я ведь очень — очень верная!

Только обретя способность видеть и слышать, я понимаю, что по привычке прибежала и спряталась в пристройке, а не в нашей с Антоном комнате. Здесь я в куда более невыгодном положении, чем если бы была внутри дома.

Черт!..

Убедившись, что снаружи никто не ломится, я отталкиваюсь от двери и подхожу к чемоданам, которые не успела перенести в спальню Антона. Снаружи крики и ругань, и от резких выкриков я вздрагиваю каждый раз.

Потом все стихает. Я сижу на корточках у раскрытого чемодана и боюсь пошевелиться.

Однако постепенно мой пульс приходит в норму, и дыхание выравнивается. В поисках подходящей одежды, я быстро перебираю вещи. Нахожу трусишки в голубой цветочек, купленные в торговом центре «У Галины», джинсовые шорты и свободного кроя белую футболку.

Торопливо переодеваюсь в сухое, и вешаю купальник на спинку стула.

В момент, когда я решаюсь выйти из укрытия, вдруг неподалеку раздаются голоса Толика и Людмилы. Злые отрывистые фразы с ее стороны и умоляющий подобострастный тон — с его.

Я тихонько выдыхаю и затаиваюсь у приоткрытого окна. Надеюсь, они не идут выяснять отношения ко мне. Я не собираюсь быть крайней. И оправдываться перед Людмилой за ее недалекого кавалера — тоже.

— Людка!.. Людк!.. Да, подожди!

— Ползи отсюда, Толя, — бросает она со злостью, — Ползи, чтобы глаза мои тебя не видали!

— Да я же только о твоих трусах-то думать могу! Снятся мне ночами!..

Я не шевелюсь. Они так близко, что слышны даже их шаги и Людмилина одышка.

— Отстань, юродивый!.. — отмахивается она, но как будто уже не с той категоричностью, что до этого.

Толик издает корявый смешок и, очевидно, решает идти в наступление.

— Людка... Людка ты как цветы!.. Как ромашка, поняла!..

— Чо?!

— И глаза твои как одуванчики!

Прикрыв рот ладошкой, я впитываю каждое слово — комплименты в ход пошли.

— Одуванчики?.. Желтые что ли?

— Пушистые, Людка!.. — лепечет Толя, захлебываясь, — Ты круглая, как Луна! Ты большая, как солнце, Людка!..

— Ты чо несешь, дурак?!

От жгучего стыда за своего ученика я прикрываю глаза. Идиот ты, Толя!.. Двоечник!

— Эээ... Как солнце, Людка!.. — судорожно подбирает эпитеты, — Как солнце из-за горы каждое утро выкатываешься, и все радые!..

— Закрой хлебальник, Толь!.. — смеется Люда густым голосом, — У меня уже голова кружится!..

— А-а-ах... голова, да?.. Людочка, — шипит, дробно выдыхая, — У меня это... диарея от тебя...

— Чо?!..

— Говорю, бабочки в животе шевелятся... Людка, от любви к тебе!..

Припав ухом к стене, слышу какие-то шорохи и вздохи, а потом, как хрипит Людмила:

— Лапищи-то убери свои!.. Куда лезешь?..

— Птичка моя!.. Курочка... бройлерная...

Мать честная!.. Что он мелет?! Она же ему вторую руку сломает и ноги узлом завяжет!

— Завязывай, ну... — сопротивляется Люда, двинувшись мимо моей пристройки.

— Ты моя конопля, Людка! Я из-за тебя наркоманом стал!.. — доносится до меня удаляющийся голос Толика, а потом все стихает.

Я стою на полусогнутых ногах еще какое-то время, а потом выпрямляюсь и осторожно выглядываю в окно. Никого.

Мозг в черепной коробке горит и судорожно ищет выходы из сложившейся ситуации. Если Толик догадается рассказать своей бройлерной курочке, кто его научил говорить столь изысканные комплименты, мне мало не покажется.

Так и не придумав ничего стоящего, я закрываю чемодан и подкатываю его к двери. Выглянув наружу через щелочку, тихонько выхожу на крыльцо и вижу Кольку. Он, словно только и делал, что ждал, когда я выйду, тут же бросается ко мне.

— Вроде пронесло, да?.. — смеется он, озираясь, — Толик там Людке такие красивые слова говорит. Она вся красная как помидор!

— Серьезно? — удивляюсь искренне, — Ей нравится?

— А то!.. Кажись, простит его сегодня! — проговаривает Колька, сложив руки в молитвенной жесте, — Толя скачет перед ней, как кузнечик, трясется весь от радости!..

— Надо же, — бормочу, спуская чемодан с крыльца.

— А ты куда?! Уезжаешь что ли? — вдруг пугается он, — Из-за Никодима?

— Нет, — улыбаюсь я, — В дом переезжаю. К Антону.

— А-а-а... — понимаеюще кивает, — Тоже любовь, да?..

— Отношения, да, — подтверждаю я.

Мы идем вместе вдоль дома, доходим до угла, поворачиваем к террасе и сталкиваемся там с Настей и Виталиной.

— Привет, — говорит первая.

— Здорово, — кряхтит пацан, вмиг покрываясь бордовыми пятнами. Втягивает голову в плечи чуть набок и опускает глаза. Переминаясь с ноги на ногу, смешно жует нижнюю губу.

Виталина, подкатив маленькие черные глазки, брезгливо фыркает.

«Бычья яйца тебе на глаза» — повторяю мысленно три раза и качу чемодан мимо нее.

— Чо... эта... — слышу обращенное к Насте бормотание Кольки, — Как дела, короче?..

— Нормально, — усмехается она, — А у тебя?

— Пучком все. Проблемы решаются. Дела делаются.

Тихонько перехихикиваясь, девчонки идут дальше, а мы с Колькой подходим к широкому крыльцу террасы. Поставив чемодан на верхнюю ступеньку, я смотрю в его залитое краской лицо.

— Коля, ты должен научиться говорить с девушками.

— Я умею!

— Я слышала.

Он откидывает назад длинную челку и оглядывается туда, где только что исчезла его зазноба.

— Видела, какая она? — шепчет благоговейно.

— Какая?

— Круглая, мягкая... Ноги крепкие.

Я еле сдерживаю смех, а Колька, словно позабыв обо мне продолжает:

— И волосы... Желтые такие, как свежая солома. И пахнет от нее всегда вкусно — хлебом и майонезом.

Василина

Вечер пролетает незаметно. Колька после звонка бабушки смывается, а я трачу время на то, чтобы перенести свои вещи в комнату Антона в доме. С Людмилой сталкиваемся несколько раз, но каждый она ведет себя так, словно не замечает меня. Проносится мимо, пихая округлыми боками, с розовыми щеками и неестественно блестящими глазами.

Я испытываю невольную гордость за свои интуицию и врожденные способности психолога. Шутка ли — свела пару после кризиса длиною в целый год?! Без меня Толик до пенсии ходил бы за ней с пожухлыми ромашками.

— Все тунеядничаешь? — доносится до меня неприязненный голос Сморчка, когда я несу в дом две пары моих кроссовок, — Тунеядка.

— Почему тунеядничаю? — оборачиваюсь с улыбкой и демонстрирую ему свою обувь, — Вот, делом занята.

— Делом, — корчит гримасу, отчего становится похожим на сморщенную коровью лепешку, — Курям солому в гнездах поменять нужно, а она палец о палец не ударит.

— Георгий, кто же лучше вас это сделает?! У вас же руки золотые!..

— Ага — ага... Хитрожопая какая! Меня копликентами не пронять!.. Я тебе не дурачок!

— Конечно, нет, — бросаю, скрываясь в доме.

Когда становится совсем темно, Людмила уходит домой с волочащимся за ней на полусогнутых Толиком, и во дворе стихают голоса, я принимаю душ, ложусь в нашу с Антоном кровать и принимаюсь о нем думать.

Твердо намеренная дождаться его приезда, я кручусь с боку на бок целых полчаса, а потом как-то незаметно проваливаюсь в сон. Душный, жаркий, терпкий, как сладкое вино. Когда в вязкий дурман проникают руки Антона, я понимаю, что уже не сплю.

Они чуть прохладные после улицы. Сильные, наглые и бесстыжие. Оглаживают ягодицы, ныряют в развилку ног сзади и, отодвинув полоску трусиков в сторону, трогают чувствительную плоть.