— Во-о-он... — указывает пальцем в сторону построек за огородом, — Видишь, справа от тропинки.

Вижу какой-то домик и неопределенно киваю головой.

— Это туалет? А руки там можно будет вымыть?

— Руки?.. — озадаченно на меня глядит, — Руки в бочке вымой.

— Где?..

— Пф-ф... Ты какая-то странная. Глуховата, что ли?..

На языке так и вертится колкость, но я ее придерживаю. Я ведь еще и очень вежливая.

Обняв плечи руками, шагаю по дощатой тропинке в указанном девчонкой направлении. Дохожу до деревянного сооружения и останавливаюсь.

Это туалет? Отодвигаю защелку, открываю дверь и заглядываю внутрь. А там...

Там... дыра в полу!

— Ну, чего встала? — раздается позади мужской голос, — Идешь или нет?

— Иду, — сиплю, чувствуя, что мой мочевой уже трещит по швам.

Глубоко вдохнув и задержав дыхание, захожу внутрь и максимально быстро делаю все свои дела, и пофиг на журчание, что должно быть слышит вся округа. Завтра утром меня здесь уже не будет.

Выскочив наружу, хватаю воздух ртом и несусь, сломя голову, в свою пристройку. Забегаю, падаю на кровать и сворачиваюсь клубочком.

Постепенно сердце успокаивается, горящее лицо остывает, и я снова начинаю чувствовать голод. Да такой сильный, что мои внутренности в узел завязываются.

Кручусь с боку на бок. Переворачиваюсь на живот в надежде, что так неприятные ощущения будут меньше. Замираю.

Когда за окном начинет темнеть, занавеска отодвигается, и в пристройку заглядывает Людмила. Обведя комнату взглядом, усмехается:

— Лежишь?

Насупившись, я молчу. Делаю вид, что сплю.

— Ну, лежи — лежи...

Она уходит, а я закусываю кулак зубами.

Сволочи!.. Живодеры! Палачи!

Если не умру, я выберусь отсюда и напишу на них заявление во все инстанции! До Гаагского суда дойду! Всю общественность на ноги подниму.

Хоть бы кусок хлеба дали, изверги!

Через час становится совсем темно. Мой желудок сжимается до размеров изюма и опоясывает болезненными спазмами. Терпеть голод больше нет сил.

Поднявшись с кровати, я пихаю ноги в мои несчастные Джимми чу и неслышно приближаюсь к двери. Остановившись у занавески, прислушиваюсь в течение нескольких минут, а затем выскальзываю из пристройки, сворачиваю за угол дома и прижимаюсь спиной к его стене. Пульс долбит в ушах. Ноги и руки трясутся от страха или слабости — не разобрать.

Застыв на месте, снова прислушиваюсь. Тихо, не считая лая собак и жужжания насекомых.

Набравшись смелости, пролетаю дорожку вдоль дома и торможу у заднего входа. Дверь как и прежде открыта, рядом никого. Отодвинув занавеску, заглядываю внутрь, скидываю босоножки и на носочках прокрадываюсь в дом.

Дышу через раз. Вздрагиваю от скрипа половицы и тенью мелькаю в кухню.

Кусочек хлеба. Маленький, крохотный сухарик. Клянусь, больше мне ничего не нужно!

Быстро осмотревшись, замечаю миску на столе. Приглядываюсь — ломтик сыра, надкусанное яблоко и половина пирожка.

С капустой! М-м-м, матерь божья, как вкусно!..

Закусываю сыром, закатив глаза и вдруг слышу:

— Свиней наших объедаешь? Не стыдно?..

Василина

От ужаса подпрыгнув на месте, я оборачиваюсь. Кусочек пирожка застревает в горле.

Подперев косяк плечом, в дверном проеме стоит Антон. На нем черные трусы и снисходительная мерзопакостная улыбка.

Застигнутая врасплох, вспыхиваю, но тут же собравшись, хватаю из миски яблоко и бросаюсь к выходу. Отталкиваю его плечом, пролетаю по коридору и выскакиваю из дома.

Несусь до пристройки и, забежав внутрь, плотно закрываю дверь. Сердце стучит прямо в горле, прямо в пирожок с капустой. Кончики ужей горят от стыда.

Черт бы его побрал, этого Баженова младшего! Чего ему не спится?!

Уже второй раз я выгляжу в его глазах идиоткой!

Боже мой!.. Какой кошмар!

Встаю у окна, отодвигаю шторку и выглядываю на улицу. Убедившись, что за мной никто не следит, разжимаю ладони. В одной кусочек сыра, в другой мелкое зеленое яблоко. Такое кислое и жесткое, что сводит скулы.

Но разве у меня есть выбор? Правильно, нет. Мне нужно как-то дожить до утра.

Доедаю трофейные продукты до последней крошки и, растянувшись на кровати, укрываюсь одеялом и почти сразу отключаюсь.

— Васька, скотина!.. — врезается в уши и моментально осыпает ледяными мурашками, — Ну, погоди!.. Я тебе сейчас устрою!

Я подскакиваю и хватаюсь руками за грудь. Обнаружили пропажу яблока?! Сердце бешено стучит в ладони, живот сводит от страха.

— А, ну, стоять, паршивец!.. — верещит Людмила прямо под окном пристройки, — Кто рыбу со стола стащил, а?!

Болезненный вдох и прокатившаяся по телу волна облегчения. Возвращаю голову на подушку и уставляюсь в потолок — деревянные рейки и одиноко висящую по центру лампочку.

Просто блеск. Мы с облезлым котом тезки — это минус. То, что он лазит по столам — плюс.

Хотя...

Подробности ночного инцидента на кухне всплывают в памяти до отвращения яркими картинками. Я перекатываюсь на живот и со стоном зарываюсь лицом в подушку.

Если Антон растрепет о моем тайном визите в дом, я, клянусь, убью его. Еще не знаю, как, но точно убью!

Уже утро. Кричат какие-то птицы, наверное, курицы. Снова тарахтит техника.

Замираю и навостряю уши, пытаясь услышать среди этого гама встревоженный голос отца. Он уже должен приехать за мной.

Но время идет, а в мою пристройку никто не заходит.

Я лежу еще час, а затем решаю снова позвонить маме.

— Мамочка, доброе утро, — проговариваю слабо, еле ворочая языком, — Папа уже выехал за мной?

— Доброе, — отвечает она сонно, — Нет, спит еще...

— Так разбуди его!

— Зачем?

— Затем, что я жду его, вообще-то!

— Вась, отец сегодня в обед... эмм... в командировку улетает на неделю.

— Нет! — восклицаю я.

— Да, — вроде бы печально вздыхает мама, — Ты там отдыхай, свежим воздухом дыши, натуральные продукты кушай!..

— Не хочу! Домой хочу!..

— Эти вопросы тебе лучше обсудить с папой...

— Дай ему трубку!

В динамике раздается какое-то шебуршание, а потом связь прерывается.

— Мама!.. Мама! — кричу в трубку, но ее уже там нет.

Уронив руку с зажатым в ней телефоном вдоль тела, всхлипываю теперь уже по-настоящему. Никто меня отсюда забирать не собирается. Бросили на верную погибель.

Ладно. Не буду больше им навязываться — пусть кайфуют без меня. Только, когда опомнятся, возможно, будет поздно.

Сглотнув горькую обиду и заглушив в себе боль от предательства, я поднимаюсь с кровати и открываю чемоданы. Провожу инспекцию своего гардероба и ужасаюсь. Почти ничего подходящего.

Пару джинсов, одни шорты и несколько футболок и маек. Из нижнего белья одни трусишки, оказавшиеся в шкафу лишь по счастливой случайности. Остальное-то у меня в комоде хранится.

Но самое страшное не это. Папа не догадался положить в чемодан хотя бы одну пару обуви. С собой у меня только пережившие смертельное унижение Джимми чу.

Тихо чертыхаясь, я быстро переодеваюсь и, дождавшись, когда снаружи станет тише, приоткрываю дверь и выглядываю.

— Барыня проснулись! — беззубо лыбится, завидев меня, Сморчок.

Я выхожу из пристройки полностью и, встряхнув волосами, гордо проплываю мимо него. Кот Василий сидит на заборе и сыто облизывается.

Дохожу до угла и ускоряюсь до бега, торопясь нырнуть в туалет незамеченной. Мне не по себе заходить туда на виду у всех.

А потом подхожу к входу в дом и осторожно заглядываю внутрь.

— Вылежалась? — спрашивает Людмила недовольно, — Девять уже.

На ней сегодня голубой в мелкий горох сарафан, в котором она выглядит еще больше.

— Я за шваброй. В вашей пристройке очень грязно.

— Да, ладно?

— Да. Еще мне нужны полотенца и средства гигиены: зубная щетка, зубная паста, мыло для рук, пенка для умывания, лосьон для нормальной кожи, шампунь, кондиционер для волос, фен, расчестка, зеркало большое и маленькое... — чем дольше я перечисляю, тем выше поднимаются брови Людмилы.