Анатолий замолкает на несколько секунд, а потом с надрывом выдает:

— Я уже не знаю, на какой козе к ней подъехать! Цветы вон каждый день охапками дарю! Шоколадки с получки таскаю!..

Я вспоминаю эти «охапки» из трех пожухлых ромашек и мысленно подкатываю глаза.

— Цветы это, конечно, очень хорошо, но женщины любят ушами, — и желудком в случае с Людмилой, — Ты говоришь ей комплименты?

— Постоянно!

— Про жопу не считается, Толя, — смееюсь я.

— Это почему же? Знаешь, какая у нее жопа?! На ней можно тесто раскатывать!

— Я видела, да! Но комплимент, Толя, должен быть тонким и изящным.

— Это как? — оборачивается он.

— Должно быть красиво! Например, ты можешь сравнить ее глаза со звездами, что светят ночью и лишают сна. Или сказать ей, что тебе воздуха мало без нее.

— Воздуха?..

— Да! Едешь в Борисовку, покупаешь три... нет, четыре чебурека и рассказываешь, как всю ночь думал о ее прекрасных глазах, аппетитной фигуре и теплых, нежных руках.

— Думаешь, чебуреки купить ей?.. — задумывается серьезно.

— Ну, конечно! Людочка будет в восторге.

— Ладно, я подумаю, — обещает он и останавливается, не доехав до дома Антоныча метров сто, — Если что, поможешь мне с этими... как их...

— Комплиментами?

— Ну... Не умею я говорить про эти ваши... звезды и воздухи.

— А как же?.. — улыбаюсь мягко, — Конечно, помогу.

Василина

— Нахлебница! — бросает выглянувший из-за ворот Сморчок.

Вздрогнув от неожиданности, я тут же выставляю перед собой перебинтованный палец. Глянув на него, он сплевывает на землю и исчезает.

Разбежавшиеся вчера крольчата были пойманы все до единого. Возвращены в клетку и сытно накормлены. А мне потерю крови никто не возместит.

— Во, коровы домой возвращаются, — говорит Колька, глянув влево.

Я поворачиваю голову и вижу, как по улице со стороны речки идет стадо животных.

— Почему они здесь идут? — спрашиваю пацана, — Тоже на исповедь и причастие ходили?

— Не, там, на задах, — машет рукой за свою спину, — через неделю покос будет.

— Понятно.

Не понятно ни черта, но, наверное, так нужно.

Покачивая раздутыми боками, коровы медленно приближаются к нам. Я вжимаюсь поясницей в забор. Становится страшно, что покалечат — порчу-то я с себя еще не сняла!

Однако, не обращая на нас с Колькой никакого внимания, они как большие корабли проплывают мимо нас. В какой-то момент одна из коров, не снижая скорости своего движения, поднимает хвост и испражняется прямо на наших глазах!

Потрясение, которое я испытываю, переворачивает мое сознание. Прижав ладонь ко рту, зажмуриваюсь. Как это, мать вашу, развидеть?

— Ты чо? — толкает плечом Колька.

— Ужас!.. Уму не постижимо!

— Почему? — спрашивает недоуменно.

Открываю глаза, и мой взгляд, как огромная кружащая над недавним содержимым кишечника рыжей коровы муха, прилипает к тому, что она оставила.

— Это отвратительно, Коля!.. — восклицаю срывающимся голосом.

— Да, почему?..

Я замолкаю, а в моей голове проносятся кадры, от которых волосы встают дыбом.

Лепешки.

Почему, черт возьми, лепешки, которые я складывала на заднем дворе в изящные стильные пирамиды так сильно походят на эту жижу?!

— Обычная коровья лепешка, — говорит он, продолжая теряться в догадках.

Мой мир разрывает на куски. Все светлое и доброе, во что я верила, идет трещинами и осыпается осколками, погребая под собой мое израненное тело. Мою разодранную душу. Мое захлебывающееся кровью сердце.

— У...

— Что? — переспрашивает обеспокоенно Колька.

— У-удобрение... Вы сказали, что это удобрение...

— Ну... удобрение и есть.

— Как вы могли так поступить со мной? За что, Коля-а-а?!

— Ты, чо, Вась? Не знала, что коровьи какашки это удобрение?

— Не-е-ет!!! — рыдаю я, — Меня не учили этому в школе!

— Не знала, что на нем огурцы выращивают?

— Что?.. — замираю в ужасе.

— Кабачки, тыкву...

— Замолчи.

— Картошку удобряют... — прыскает в кулак, не выдержав драмы.

— Молчи!.. Молю!

— А знаешь, что такое коровяк?

— Коля, не надо! Пощади!..

Меня трясет. Колотит так, что зуб на зуб не попадает.

Моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Колька хихикает, но ровно до того момента, когда со двора, окончив рабочий день, выходят девчонки — пропольщицы.

— Пока, — прощаюсь с ними тихо.

Нина и Настя машут руками, а Виталина делает вид, что я пустое место.

— До завтра, — проговаривает вдруг густо покрасневший Колька.

Прижав собранную в кулак руку к гулко колотящемуся сердцу, я наблюдаю за тем, как он провожает девчонок взглядом.

— Кто из них? — интересуюсь слабым голосом.

— А?.. — отмирает он.

— Нина?

Бегающие глаза и часто хлопающие белесые ресницы выдают парня с головой. Меня не обманешь. Вася очень — очень проницательная.

— Может, за яблоками сгоняем? — безуспешно пытается перевести тему.

— Коля, колись... Виталина?

— Нет! — морщится он, — Она беспонтовая.

— Какая?

— Стремная, говорю...

— Значит, все-таки Нина?

— Да, ну, Вась!.. Какая Нина?!

— Настя?! — ахаю ошеломленно.

Колька снова заливается краской, и я понимаю, что угадала. Откинув со лба отросшую челку, он насупленно молчит.

— Коля, тебе Настя нравится?!

— «Настя нравится?!» — кривляясь, копирует мой шокированный тон, — А что тебя удивляет? Она из них самая красивая.

— Эмм... ничего...

О вкусах, конечно, не спорят, но самая красивая из них — я!

— Она вон какая! — вздыхает прерывисто, делая большой круг руками перед собой.

— Какая?.. — прикусываю нижнюю губу, — Круглая? Большая?..

— Сама ты круглая! — обижается пацан, — А Настя красивая! Видала, какая у нее... эта... как ее...

— Жопа?..

— Да! И руки вон какие крепкие!

— Она на нашу Людку похожа, верно?

— Верно, — соглашается кивком, — Только добрая.

Уперевшись затылком в доску забора, я пытаюсь представить их вместе. Картинка вырисовывается настолько уморительная, что я с трудом сдерживаю смех.

— Коль, она же тебя старше.

— Всего на три года, — бросает он.

— И... крупнее в два раза, — замечаю тише.

— Я скоро вырасту и догоню ее в размерах.

Ох, вряд ли. Анатолий-то до сих пор Людмилу догнать не может.

Но кто я такая, чтобы спорить с Колькиным сердцем?.. Ему ведь не прикажешь.

— Коль, а Коль... А Настя знает о твоих чувствах?

— Откуда?

— Ты ей не признавался?

— Ты чо?.. Я чо, дурак, что ли?

— Почему дурак? Я считаю, ты должен поговорить с ней и признаться.

— А если она меня ударит? — заглядывает в мои глаза, — Или руку сломает?..

— Да ну...

— Вот тебе и «ну», — отвечает он, снова вздыхая.

— Коля, — пристаю спустя минуту, — А давай попросим бабку Валентину на нее погадать!

— Я боюсь...

— Чего?

Пацан отворачивается, а потом машет на меня рукой.

— Все, Васька, отстань... Сам решу.

— Ладно. Сам, так сам.

Соседки Галина и Кристина Ивановна сегодня дружные. Сидя на одной лавочке, хихикают, перемывая кости какой-то Таньке — засранке, у которой весь огород сорняками зарос. Наверное, не ругаются по воскресеньям, потому что тоже в церковь ходят.

— Здравствуйте, Эрнест Рудольфович, — вдруг уважительно проговаривает Колька.

Соседки через дорогу тоже кивают в унисон, а я поворачиваю голову и вижу идущего по обочине долговязого мужичка неопределенного возраста. В разорванных местами по швам брюках и заляпанном огромными пятнами пиджаке на голове тело. На одной его ноге сапог, на второй — синяя резиновая тапка.

Сильно шатаясь и запинаясь, он медленно приближается.

— Кто это, Коль?.. — спрашиваю на ухо.

— Эрнест Рудольфович Рютте, — уважительно вышептывает пацан.