— Садись на кровать, — говорит он, подталкивая меня к ней.

Я приземляюсь на краешек и вытягиваю больную ногу.

— Аптечку принесу...

Продолжая озираться, подмечаю детали.

Наручные часы престижной марки на комоде, зарядник, как у моего Афони на тумбе, мужской дезодорант. как у моего отца.

Да ну, не может быть!..

Растираю лицо руками и растягиваю губы в улыбке, когда Баженов возвращается в комнату с контейнером из прозрачного пластика.

— Джинсы придется снять, — показывает на них взглядом.

— Нет.

— Надо, Вася. Иначе колено не обработать.

— Ты хочешь, чтобы я разделась до трусов?! — восклицаю возмущенно.

— Если хочешь, я тоже могу раздеться до трусов.

— Не надо!.. — издаю нервный смешок.

Или надо?..

И без того неровное биение сердца ускоряется до бешеного темпа. Меня морозит и сжигает заживо. Все во мне трепещет и вибрирует, когда он смотрит на меня так, как сейчас.

— Окей, — отвечает тихо, — Я снимаю футболку, ты — джинсы. Обещаю тебя не смущать.

— Обещаешь? — лепечу еле слышно.

— Обещаю, Вася.

Подцепив низ футболки, Антон тянет ее вверх, и я испытываю еще одно потрясение.

Такой торс, как у Баженова, я видела только в экране телефона. Грудные мышцы и кубики на прессе, которые можно потрогать, если я протяну руку, провоцируют сладкий спазм между ног.

Очуметь просто!..

Пф-ф-ф...

Судорожно выдохнув, я растираю ладонью шею и вдруг прилипаю взглядом к выглядывающей из-под пояса его джинсов белой резинке трусов. Даже глаза протираю, уверенная, что мне привидилось. Что вместо названия известного бренда на резинке написано что-то вроде Calvni Kelin, но нет, похоже на оригинал!

Вот же засранец!..

— Антон!..

— Снимай джинсы, Василий!..

От шока, возмущения и возбуждения во мне пульсирует абсолютно все!

— Отвернись!

Расстегнув пуговицу и молнию, я острожно спускаю их с бедер и, усевшись на уголок кровати, натягиваю лонгслив так, чтобы он не видел цветочки на самом интересном месте.

— Давай, помогу, — предлагает он, присаживаясь и стягивая джинсы по моим ногам.

Меня прошивает током всякий раз, когда он касается меня пальцами.

— Промою антисептиком, — предупреждает, глядя на разбитую коленку.

А мне настолько жарко, что я почти не чувствую боли. Вздрагиваю немного, когда прохладная марлевая повязка касается раны.

— Жжет?

— Угу...

Чуть выше того места, что он обрабатывает, но очень жжет.

Обхватив мою ногу, Антон склоняется и легонько дует.

— Боже мой... — бормочу, начиная трястись всем телом.

— Поцеловать? — шепчет тихо, глянув на меня снизу вверх.

Я молча киваю и чувствую, как его теплые губы касаются моей кожи.

— Легче?..

— Да.

Короткий рывок, и его руки на моих бедрах. Жадные губы ползут выше, целуя и втягивая нежную кожу.

Я, задыхаясь, стону.

— Блядь!.. — вдруг выругивается грубовато и отстраняется.

— Что?..

— Твой отец не за этим тебя сюда отправил.

Антон

Чудо в перьях.

Непоседливое, смешное и порой душное. Настолько наивное и непосредственное, что порой волосы дыбом поднимаются. Но в то же время манящее и заводящее чистой сексуальной энергией, от которой поднимается все остальное.

Дочурка Антонова, друга моего отца, на которой меня грозились женить с тех пор, как я пошел в первый класс, собственной, мать его, чокнутой персоной.

— Давай, мозоль обработаю, — пытаюсь сместить фокус своего внимания с трусов в синий цветочек на то, зачем мы действительно сюда пришли.

— Ай!.. — вскрикивает тихо, когда я обхватываю пальцами узкую ступню.

— Больно?

— Немножко, — шепчет Вася, пялясь на меня большими горящими глазами.

Прокатившаяся вдоль позвоночника волна возбуждения снова ударяет в пах. Я завалил бы ее уже сегодня, не будь она той, кем является. За секс без обязательств с ней Антонов мне яйца прострелит. А отец сделает вид, что так и было.

— Кроссовки сложно было дождаться?

— Я не могла ждать.

— Не могла, — ворчу как дед.

Если ссадина на колене затянется уже завтра, то мозоль она натерла серьезную.

Загребая руками покрывало, она шипит, когда я принимаюсь ее обрабатывать. Напрягается всем телом, но ни разу дергается. Храбрится.

— Терпи, — бормочу, стирая земляную пыль вокруг раны.

— Терплю.

— Придется пару дней поберечь ногу, — предупреждаю, вынимая упаковку пластырей из аптечки.

— Вот черт!..

— Что?! Собралась каждый день на гору за интернетом бегать?

— Нет! Хотела завтра на огороде помочь...

— Серьезно? — усмехаюсь я.

— Ага... И Григорий говорил, что в крольчатнике работа есть.

— Не представляю, как они без тебя справятся, Вася, — качаю головой и цокаю, — Вся работа теперь встанет.

Девчонка, закрыв рот ладошкой, хихикает, а я чувствую себя извращенцем от того, настолько меня эта дурочка возбуждает.

— Ты пробовал сегодня булочки? — спрашивает, просмеявшись.

— Пробовал.

— Понравились?

— Да.

— Те, которые красивые косички, видел? Я старалась.

— Мне больше загогулины понравились.

— Загогулины? — прыскает Васька, — Это, наверное, розы Людмилы были.

— Розы? — заклеиваю обе ранки пластырем, — Я решил, это фиги.

— И они тебе понравились, Антон? — склоняет голову, пытаясь поймать взгляд, — Больше, чем косички?

— Ага...

Скидываю все в контейнер и несу его на кухню, а когда возвращаюсь в комнату, Васька стоит у кровати, переминаясь с ноги на ногу. Я залипаю на ее коленках, одна из которых крест на крест заклеена бежевым пластырем. Сглатываю.

— Антош...

— М?..

— Можно я здесь останусь?

Вроде, недвусмысленное предложение, но не в Васькином случае. Не заметил я в ней развязности.

— Здесь?

— Кровать же широкая! — показывает на нее рукой, — А я маленькая. Лягу с краю — ты меня даже не заметишь.

Я туплю. Лапаю ее глазами и вообще не соображаю, что происходит.

— Просто сегодня столько всего случилось, — продолжает трещать, натягивая кофту на бедра, — Я боюсь оставаться одна.

— Почему?

— Боюсь, что буду плакать или... что ко мне прибежит черная одноухая свинья.

— Кто?..

— Можно я останусь? Я буду вести себя тихо — тихо!.. Обещаю!

Василий и «тихо — тихо» как-то не вяжутся в моей голове, но я все равно киваю.

— Спасибо, Антош!.. — восклицает с жаром и, я глазом моргнуть не успеваю, как она оказывается лежащей под одеялом.

Пиздец.

Мне как уснуть теперь?..

— Моей ноге гораздо лучше, — шепчет тихо, когда я гашу свет и ложусь рядом.

Штормит немного от ее близости, будто я ни разу с девкой на одной койке не лежал.

— Ты обещала вести себя тихо, — напоминаю сразу.

— Прости.

И действительно замолкает. На целых тридцать секунд.

— Почему ты не привозишь сюда свою девушку?

— Спи.

— Все, сплю.

Вздыхает громко, начинает крутиться. Скидывает одеяло, сгибает ногу, осторожно ощупывая колено, а затем, выпрямив, поднимает ее вверх.

Изо всех сил пытаюсь уснуть, но она пахнет сексом.

— Я надеюсь, ты не собираешься сделать меня таблеткой от душевных ран? — не выдерживаю все же.

Васька поворачивает ко мне голову и замирает.

— У меня уже ничего не болит почти. Ни нога, ни сердце.

— Как давно вы с твоим женихом вместе?

— Две недели, а что?

— Сколько? — переспрашиваю, решив, что ослышался.

— Он говорил, что у него от меня бабочки в животе.

— Это не от тебя, Вася, а от сырой рыбы в суши.

— И что влюбился в меня с первого взгляда, — продолжает шепотом.

— А со второго в твою подружку?

Судорожно вздохнув, она переворачивается на бок лицом ко мне и кладет ладошку под щеку. В комнате темно, но я каким-то чудом вижу ее веснушки и загнутые вверх ресниц. А перед мысленным взором синие цветочки, от которых ноет в паху.