— Василий...

— М-м-м?..

— Как снег на голову... — бормочет, делясь своими мыслями, — Что с тобой делать прикажешь, а?..

— Любить... — шепчу, выгибаясь в дугу, когда он погружает в рот добрую половину моей двоечки, — Любить, Антош... Не отпускать. Целовать. Баловать...

— Баловать?.. Куда больше?

— Замуж брать... — накидываю еще, пользуясь моментом моей абсолютной над ним власти.

Ты обречен на счастье, любимый. Ты обречен на меня, потому что для тебя я самая обворожительная и очень — очень сногсшибательная!

Мы целуемся и трогаем друг друга. Ласки становятся откровеннее, стоны громче.

Руки Баженова под подолом сарафана вытворяют вещи, от которых пунцовеют мои щеки. Раскрывают, гладят, нажимают и проникают внутрь.

Его эрекция, освобожденная от белья, подрагивает прижатая к моему бедру.

— Скажи, если больно или неприятно, — просит Антон, осторожно растягивая меня пальцами изнутри.

— Ох... Ох, мамочки... — извиваюсь, хватаясь за его предплечье, — Не больно... приятно-о-о-о!..

Перед глазами все плывет, потому что, кажется, я на грани. Хочется просить, нет — требовать, чтобы не смел останавливаться!.. Чтобы сейчас же довел дело до конца!

Однако рука его исчезает, а потом я слышу шелест фольги и треск латекса. В следующее мгновение Антон проталкивается в меня. Сначала лишь на половину, а затем, через наш обоюдный вздох — на всю, мать его, шикарную длину.

— Как?..

Слова вымолвить не могу.

Тесно. Жарко. Упруго.

Невыносимо хорошо.

— Как, Вася? — повторяет вопрос, в ответ на который я сипло мычу:

— Хо-ро-шо... Хо-ро-шо-о-о...

Он глухо ругается. Жестко целует, до боли оттягивая нижнюю губу и, отстранившись, толкается до упора.

Я вскрикиваю, а Баженов толкается снова и снова. Быстрее, сильнее, резче.

Я кончаю примерно на полпути к его финишу. Содрогаясь всем телом, теряю ритм и утопаю в сладких ощущениях. Антон догоняет лишь через пару минут и, рухнув как подкошенный, погребает меня под собой.

Дышит тяжело и влажно. Скользит губами по моему виску.

— Могу вырубиться, — предупреждает тихо.

— Спи... спи, конечно, — шеччу, обнимая.

Мне не до сна. Дел непочатый край.

Отдохну немного и займусь дизайном дома.

Василина

Открываю глаза и еще долго смотрю на отделанный в дерево потолок спальни Антона. Проведя в его, почти нашем, доме два полных дня и ночь, мы вернулись в Бодуны поздно вечером уставшие, но счастливые, приняли совместный горячий душ и после жаркого секса вырубились в обнимку.

Помню, как утром перед уходом он целовал меня за ушком и шептал, что у него дела в городе. А потом я снова уснула и проснулась только сейчас, и, судя по доносящимся с улицы звукам, уже давно не раннее утро.

Отбросив одеяло в сторону, я вытягиваю вверх правую ногу и, жмурясь от счастья, перебираю пальчиками. Слова Антона о том, что я могу переехать в его комнату, я тоже помню.

Вот и все. Страдания и лишения мои окончены, все посланные мне судьбой лютые испытания я прошла достойно и справедливо заслужила свое счастье.

И искалеченная коленка, и палец, которого я едва не лишилась — все это лишь жертвоприношения на алтарь нашей с Антошей любви.

Тихо напевая под нос, я влезаю в шорты и свободного кроя футболку и босая выхожу из комнаты.

— Глянь-ка, — вдруг совсем близко раздается голос Людмилы, — Чо, прижилась, да?

Едва не шарахнувшись в сторону от неожиданности, я хватаюсь за сердце. Она стоит у двери, словно только и делала, что ждала, когда я из нее выйду.

— Доброе утро, — выдыхаю шумно, — Фух... напугала...

— Я в комнате убрать хотела, но вижу, там и без меня есть, кому порядок навести.

— Конечно, — подхожу к ванной и берусь за дверную ручку, — Я сама все сделаю.

— Ну-ну...

Нунукает еще. Посмотрим, что скажет, когда увидит результат моего труда.

Воодушевленная и до неприличия счастливая, я принимаю душ и бегу на кухню завтракать.

— Оу... — торможу на пороге, заметив, что почти все места за столом заняты, — Доброе утро.

Девочки, Нина, Настя и Виталина пьют чай с печеньем. Сморчок швыркает кофе в прикуску с бутербродом.

— Утво... — шепелявит набитым ртом, — Двыхнет до обеда... Павазитка.

— Чай? — спрашивает Люда, оглянувшись через плечо.

— Угу...

Улыбаюсь, выдвигая для себя стул. Соскучилась по ним за два дня — сил нет.

— Вся деревня на сенокосе упахивается, — продолжает, проглотив еду, — Она шляется, неизвестно где.

Сажусь за стол и принимаю от Людмилы огромную поллитровую кружку. Из того, что представлено на столе, сама себе собираю бутерброд и украшаю его сверху веточкой петрушки.

На ворчание Сморчка никто внимания не обращает. Никто, кроме Виталины. Сгорбившись словно для того, чтобы казаться незаметнее остальных, она с сарказмом ухмыляется.

«Бычьи яйца тебе на глаза» — быстро произношу мысленно трижды, утвердившись в догадке на ее счет. Про нее бабка Валентина говорила, как пить дать, про нее.

Уж не знаю, за что меня не любит эта несчастная некрасивая девочка, но с удовлетворением замечаю, как вдруг она начинает тереть свои оба глаза.

То — то же. Не надо на Висилину смотреть косо. С Василиной шутки плохи.

После позднего завтрака, я бегу в свою пристройку, чтобы навестить кота, который, должно быть, места себе не находил, пока меня не было.

Однако внутри его нет — ни на подоконнике, ни на моей подушке.

— Кыс — кыс... — зову, выйдя на крылечко, — Кыс — кыс, котик, я дома!..

В ответ тишина. Ни на заборе, ни на поленнице Василия нет. Спине становится зябко. Куда он делся?.. Неужели, не выдержав разлуки, ушел в лес умирать?! Я слышала, иногда коты так делают.

— Вы не видели кота? — пристаю к проходящему мимо мужчине, который появляется тут порой для помощи по хозяйству.

— Кого?.. — хмурится он.

— Кота. Василия.

— Не видал, — бросает он, шагая дальше.

С сжавшимся от тревоги сердцем я возвращаюсь в дом и, размышляя, что конкретно предпринять для поисков кота, направляюсь в нашу с Антоном спальню.

Открываю дверь, переступаю порог и вдруг вижу его лежащим по середине кровати.

— Вася!.. — восклицаю радостно, — Вася, ты как здесь оказался?!

Открыв один глаз, кот смеряет меня недолгим, полным претензии, взглядом и, широко зевнув, переворачивается на другой бок и сворачивается в клубок.

— Я сама хотела предложить тебе перехать сюда, — шепчу тихо, — Пол деревни оббежала, пока искала твою кошачью морду.

Нервно дернув кончиком хвоста, дескать, давай заливай, он закрывает глаза и засыпает.

Наверное, придется забрать его в наш новый дом. Пропадет он тут без меня, а я не смогу себе этого простить, потому что очень — очень ответственная.

Распахнув только одну шторину, я принимаюсь за дело. Полностью освобождаю шкаф и навожу в нем безупречный порядок. Каллиграфическими стопочками складываю трусы Антона в порядке от светлых к более темным, то же самое проделываю с майками, футболками и шортами и развешиваю на плечиках немногочисленные худи и олимпийки.

Когда заканчиваю, две полки оказываются свободными, и я прикидываю, что их как раз хватит для моих вещей. А так же представляю выражение лица моего почти мужа, когда он увидит мои аккуратно сложенные трусишки рядом с его.

А как же. Я рождена, чтобы делать его счастливым!

Управляюсь только к четырем, после того, как стираю пыль, пылесошу и мою полы. После чего вымотанная до предела, с трясущимися от усталости ногами и руками выхожу за ворота посидеть на лавке да узнать последние новости.

Словно почуяв мое появление, спустя несколько минут в конце улицы появляется велосипед Кольки. Вихляя и петляя, он не спеша подкатывается ко мне и останавливается, подняв облако пыли.

— Привет, — говорит пацан, поправляя бейсболку, из-под которой в разные стороны торчат выжженные на солнце волосы, — Потеряла?.. Меня ба наказала.