— Ой, — снимает кепку и проходится пальцами по всклокоченным волосам, — Херню какую-то говоришь!..

— Нет — нет!.. Я правда так думаю!

На его сморщенных, словно жеваных, щеках появляется румянец. Глаза смущенно глядят в сторону.

— Нальешь воды в баню, а я сам затоплю. А то спалишь ее к ебени-фени.

— Налить воды? Я не умею.

— Ц!.. Карахтер у тебя говно, конечно! — превращается в самого себя, — Вон кран, вон на заборе шланг! Прицепишь его к крану и протянешь в баню! Нальешь воды в бак и полную кадушку! Поняла?..

— Поняла, — мямлю, надеясь разобраться на месте.

Сморчок уходит, а я поднимаюсь на ноги и плетусь к крану, представляющему собой вертикально закрепленную трубу с насадкой на конце. Снимаю шланг с забора, присоединяю один его конец к насадке на трубе, а второй тащу по тропинке к бане.

В ней темно и сыро, но пахнет на удивление приятно — пряными травами и деревом. Она поделена на несколько разделенных перегородками помещений. Я с шлангом захожу во второе, почти сразу нахожу вмонтированный в стену металлический бак и овальную кадку в углу.

Я уже говорила, что очень — очень сообразительная?.. Да, я такая.

Креплю шланг к баку и собираюсь было пойти, что открыть кран на улице, как слышу неясный шум, чьи-то шаги и грохот у входа в баню.

Застыв в темноте, прижимаю руки к груди. Сердце уходит в пятки.

— Людка!.. Людк... Не могу... дымится!..

— Паршивец, Толик! — отвечает ему ее задушенный шепот, — Увидят же!..

— Никто не увидит!.. Мамой клянусь!.. Никого нету!..

А я?! Я же есть!..

Мать честная!.. Что происходит?! Они не же не собираются... заниматься любовью прямо в бане?! Они же не собираются нанести мне непоправимую психологическую травму?!..

Моя тонкая душевная организация этого не выдержит!

— Людка!.. Давай, Людка!.. — слышу шелест одежды и их обоюдное шумное дыхание, — Раскорячься посильнее, а то я не достану!

— Как?! — шипит она со злостью, — Как еще мне раскорячится?!

— Трусы снимай!.. Щас что-нибудь придумаем!..

Я залезаю на лавку с ногами и забиваюсь в угол. Зажмурившись, затыкаю уши руками, но Людмилина одышка и кряхтение Толика все равно проникают в сознание, нанося ему непоправимый вред.

— Вот так, Людка!.. Ноги шире ставь!.. Коленки согни...

Слышится какая-то возня, а потом восхищенный возглас Толика:

— Вот это жопа!.. Людка!.. Руками не объять!..

Я впечатываюсь затылком в стену и начинаю молиться.

Господи помилуй!.. Спаси и сохрани!

Василина

Пытка длится вечность. Обливаясь потом, я слушаю мерный глухой стук. Почему-то мне представляется, что это стучит о стену Людмилина голова. Толик сопит и кряхтит, сама Люда утробно мычит.

— Людка... ниже, еще ниже...

— Коленки трясутся...

— Шире ноги, — сипит он тихо.

— Погладь меня, — вдруг просит Людка, и от вспыхнувших в моем богатейшем воображении картинок, я закусываю ладонь.

— Чо?..

— Лапай меня, Толя!.. — цедит она, — Услади меня!..

— А-а-а... — тянет он понятливо, — Щас, Людка, щас...

Я задерживаю дыхание и таращусь в стену немигающим взглядом. За перегородкой снова какая-то возня и непонятные хрипы.

— Рукожоп... — хнычет Люда, — Не там... выше...

Божееее... Я не хочу этого слышать, я не желаю знать, что у нее там выше и зачем ей надо, чтобы он это потрогал.

— Тут? — спрашивает Толик спустя какое-то время.

— Не тут, Толя!.. Дурак! Разучился за год?..

— Не, Людк... Это ты потолстела за год. У меня рука не достает!

— Заткнись, ясно!.. — ругается Людмила, — А то пойдешь к своей училке!.. Вокруг нее небось твои руки несколько раз оборачиваются!..

— Не начинай, Людка, — сразу понижает тон до пресмыкающегося, — На напоминай, а то у меня упадет.

— Убери руки!.. — рявкает она, — Я сама!..

— Ага!.. Вот это правильно! Вот это хорошо.

В следующую секунду удары головой о стену возобновляются и все небольшое пространство бани заполняется громкими, раздирающими мою нежную невинную душу в клочья, шлепками.

Голова кружится, кажется, что вибрация идет по полу и стенам. Перед глазами пляшут тазики с ковшами и в воздухе пахнет их прелюбодеянием.

К горлу подкатывает тошнота.

— Ой, Людка!.. — выдает Толик дробно, — Ой, Людка. Сколько мяса, сколько сала!.. Меня щас на хрен разорвет!..

— Не болтай... работай давай... — шепчет задушенно Людмила.

— Ты скоро?

— Закрой рот, Толя!..

— Тереби сильнее, Людка!.. Я... уже... сейчас...

— Только попробуй! Я еще не готова!..

— Давай, Людка!.. Давай! — выдавливает Толя натужно, — Еще!.. Еще!

Удары о стену учащаются, звонкие пошлые шлепки в такт им — тоже.

Я, спрятав лицо за руками, мысленно повторяю за Анатолием: «Давай, Людка!.. Давай! Тереби сильнее! Пусть это все поскорее закончится!»

— А-а-а-а-а-а... — раздается наконец ее густой низкий голос, — А-а-а-а!! Прохиндей малахольный! Да-а-а-а!!!

— У-у-у-у... Людка-а-а-а... Сука-а-а-а-а... — вторит Толик тоненьким голоском.

Я, всхлипнув, едва не начинаю плакать от радости.

Ура!.. Господи, спасибо!.. Кончили! Мы кончили! Все самое страшное позади!

За перегородкой снова возня, наверное, Людмила трусы надевает. Тихое невнятное бормотание и звуки поцелуев. Я вжимаюсь спиной в деревянную обшивку стены, в ужасе ожидая, что кому-нибудь из них придет в голову заглянуть сюда.

— Шланг кто-то бросил, — замечает Людка, а в следующий миг его конец, отскочив от бака и едва не ударив по мне, со свистом улетает прочь.

С таким же свистом из меня выходит воздух, когда полюбовники выходят из бани, оставив меня одну.

Я сижу окаменевшей статуей еще долгих десять минут, а затем осторожно встаю и подхожу к крохотному маленькому окошку. Снаружи тихо и никого. Бесшумно ступая и не глядя на лавку, на которой очевидно все и происходило, я пересекаю оскверненное ими помещение и выхожу на улицу.

Руки и ноги трясутся, голова идет кругом и полное ощущение, что меня поимели. Морально и психологически.

На автомате снова иду за шлангом и протягиваю его до бани. Потом возвращаюсь, чтобы включить воду. Со стороны террасы доносится смех Людмилы — заливистый, счастливый, полный удовлетворения.

Провожу дрожащей ладонью по лбу.

Натеребила себе и довольная хохочет. А мне как жить теперь? Ночами как спать? Сексом с Антоном заниматься?..

— Вот ты где? — вдруг выглядывает из-за угла дома, — Идем, на кухне поможешь. Хочу пирог с брусникой постряпать.

— Я... я пока немного занята.

— Чем же?

— Георгий попросил вот... — показываю на кран, — воду в баню набрать.

Ее сощурившийся взгляд быстро прослеживает за убегающим внутрь бани шлангом и возвращается ко мне.

— Это ты его там бросила, что ли?

— Набрать хотела... — мямлю тихо переломанным стрессом голосом.

Ее круглые розовые щеки делаются пунцовыми. Зубы прикусывают нижнюю губу.

— И где ты была сейчас?

— В крольчатнике, — вру без запинки, — Кроликов ходила смотреть. А что?..

— Ничего, — отвечает она и исчезает за домом.

Фух... Вроде пронесло.

Иначе я не знаю, как она поступила бы с нежелательным свидетелем.

Пока набирается вода, я пытаюсь беседовать сама с собой. Заставляю радоваться и успокаиваю себя тем, что не видела разврата собственными глазами. Пройдет время, ужасы забудутся и, возможно, я смогу залатать душевную рану.

— Все, — докладываю Сморчку, — Набрала воды.

— Кран закрыла? — ворчит привычно.

— Да.

— Шланг убрала?

— Конечно.

Не придумав, к чему еще прицепиться, он молча кивает и катит мимо меня свою тележку.

Я же, вздохнув полной грудью, плетусь за ворота. Поворачиваю за калитку к лавке и натыкаюсь на сидящего на ней Толика. Закинув ногу на ногу, он попыхивает сигареткой. Спящий у его ног Герцог лениво помахивает хвостом.