Тихонько шмыгнув носом от жалости к себе, в сотый раз осматриваю выделенное мне помещение.

Мне не нравится жить в грязи. Дома мои две комнаты убирают дважды в день. Раз в два дня меняют цветы в вазе и ежедневно — постельное белье и полотенца. Я очень — очень чистоплотная.

Поставив чемодан у стены, выхожу на улицу и направляюсь за оставшимися двумя.

— Георгий! — окликаю Сморчка, заметив его во дворе дома.

— Чего тебе? — отзывается недружелюбно.

— Вы не могли бы отнести мои чемоданы в пристройку?

— Делать мне больше нечего. Сама тащи.

М-да... ни культурой поведения, ни эмоциональным интеллектом от местных даже не пахнет.

Ладно. Я буду выше этого.

«Примитивные люди всегда путают откровенность с грубостью» — вспоминается чья-то цитата, и мне становится чуточку легче. Как хорошо, что я не такая!

Перетащив чемоданы в пристройку, я снова из нее выхожу и шагаю на задний двор, туда, где должен быть еще один вход в дом. Дохожу до угла и останавливаюсь, пораженная масштабами участка.

Он громадный. Сразу за протянувшейся вдоль дома террассой начинается огород, на котором прямо сейчас работают несколько человек, а за ним — целый комплекс каких-то построек.

Надеюсь, мне не придется узнать, что в них. Вот вообще не интересно.

Поднявшись по крыльцу на террассу, направляюсь к распахнутой настежь двери с занавеской на ней, идентичной той, что висит в пристройке.

Что это? Village stile? Country fashion? Не похоже, чтобы местные следили за модой.

Отодвигаю ее и едва не врезаюсь лбом в Антона. Приходится приложить максимум усилий для того, чтобы посмотреть сквозь него и пройти как мимо пустого места.

Предатель! Подлый, коварный и вероломный.

Ненавижу!

Внутри дом почти такой же, как и снаружи. Деревянные стены, полы и такая же мебель. Пахнет едой и еще чем-то незнакомым. Во рту собирается слюна.

— Пошли, — говорит Людмила, встретив меня на пороге кухни со стаканом молока в руке.

Мы идем по широкому коридору и останавливаемся у небольшой двери. Открыв ее, женщина отходит в сторону.

— Вот швабра, тряпка в ведре.

— Вы мне постельное белье обещали, — напоминаю я.

— Вон, — кивает в сторону, — Возьми на полке... белье и подушку.

Мое сознание в шоке. Все происходящее не может быть правдой. Такое не могло случиться с Антоновой Василиной.

— А матрас?

— Там есть матрас.

— Ортопедический?

— А как же!.. — цедит, чуть подкатив глаза.

Я забираю стопку белья и подушку и выхожу из кладовки. Инвентарь для уборки игнорирую — не позволю меня эксплуатировать.

— Как там тебя?.. — окликает Людмила вдогонку.

— Василина.

— У нас, Вася, правило — кто не работает, тот не ест.

— Перебьюсь — роняю я, не оглядываясь.

А это даже идея, верно?.. Объявить голодовку, о которой непременно сообщат моему отцу. Вот тут-то его сердце и не выдержит — вышлет за мной вертолет МЧС.

Возвращаюсь в свою пристройку и останавливаюсь около кровати, на которой спит кот.

— Эй!.. Вставай!

Ноль реакции.

— Котик! Котик, просыпайся и уходи!.. Это моя кровать!

Открыв один глаз, он смеривает меня пренебрежительным взглядом и нагло продолжает дрыхнуть.

— Ладно...

Пристраиваю то, что мне выдали, на чемоданах и, используя тряпки, на которых спит животное, осторожно поднимаю его и опускаю на пол.

— Иди!.. — машу рукой, глядя на его недовольную морду, — Иди! Тут теперь мое место!

Потянувшись, он усаживается посреди комнаты, задирает заднюю лапу и принимается мыться.

Я же скидываю с кровати все, оставив только то, что, видимо, и является матрасом. Немного подумав, снимаю и его тоже, вытаскиваю на улицу и пытаюсь выбить пыль.

Сморчок и мужик, которого я прежде не видела, с интересом за мной наблюдают.

Давайте, смотрите. Зато, когда сегодня вечером или завтра утром я уеду, вам еще целый год будет, что вспоминать. Вряд ли в вашей дыре когда-нибудь происходило что-то более интересное.

Вернув матрас на кровать, подношу белье к носу. Вроде, чистое. Пахнет приятно какими-то цветами. Расстилаю его и, усевшись на самый краешек, устало вытягиваю ноги. Окрашенные в розовый цвет мои ноготки покрыты слоем пыли. Джимми чу и вовсе не узнать.

Делаю несколько фото в качестве вещественных доказательств и решаю набрать маме.

Василина

Мама отвечает не с первого раза, а когда все же принимает вызов, я громко всхлипываю в трубку:

— Мамочка!.. Привет.

— Привет, — отвечает, что-то жуя.

— Мама, папа уже дома?

— М... дома, — недолгая пауза и доносящиеся из динамика ее шаги, — Вон, у бассейна с пивом лежит.

Бессердечный!..

— Он тебе рассказал, куда увез меня?

— Рассказал, ага, — слышу, как делает глоток чего-то, — Мне утром показалось, ты про Бали говорила. А оказывается, про Бодуны.

— Про Бали! — восклицаю трагичным голосом, — Я говорила про Бали, мама! Это папа меня обманул!

— Обманул? Он обещал тебе Бали? — уточняет она, а у меня от ее ровного тона мороз по коже идет и волосы на голове шевелятся.

Как она может говорить об этом так равнодушно?! Они что, совсем не любят свою единственную дочь? Может, давно мечтали от меня избавиться?..

— Мама, да услышь ты меня! Какая разница, обещал или нет! Он обманом увез меня в какую-то дыру и отдал в рабство!

В динамике раздается сильно похожий на сдержанный смешок звук.

Мое сердце разрывается на части.

— Твой отец сказал, что увез тебя к Ивану.

— Антонычу?..

— Ну, да, — подтверждает она, — К Баженову.

— И кто такой этот Баженов? — понижаю голос, потому что кот уже как-то подозрительно поглядывает на меня, — Эксплуататор? Рабовладелец?

— Его друг, Вась. Ну, помнишь, с которым он всегда на охоту и рыбалку ездит...

— Не помню!.. — пытаюсь рыдать, — Мама, скажи ему, чтобы сейчас же забрал меня отсюда! Мне здесь плохо!.. Тут жарко, дурно пахнет и насекомые!.. А еще я голодная!

— Эмм... ладно, я передам ему твои слова.

— Скажи ему, что я умира-а-аю!..

— Скажу, ага, — говорит она и, бросив невнятное «пока», отключается.

Тяжело вздохнув, я ложусь на кровать и едва не вскрикиваю от страха, когда она проваливается вниз и окутывает меня как кокон.

Что это, мать вашу? Новые технологии?!

Безумно хочется реветь, но я держу себя в руках. Складываю руки на груди и закрываю глаза. Может, и правда умру? От горя и от голода. Вот тогда посмотрим, что скажут родители, когда придут на мою могилу.

Мие решаю пока не звонить. Я ведь понятия не имею, что сказать ей. Точно не то, что отец отправил меня в ссылку. На завтра об этом будут знать все наши друзья.

О том, как провел вчерашний вечер мой парень, тоже остается только догадываться. Соцсети в этой забытой богом деревне недоступны.

Время идет, а я потихоньку угасаю. В желудке сосущий вакуум, тело слабеет. А снаружи кипит жизнь — до слуха то и дело доносятся голоса и чей-то смех. Все время кричат не то петухи, не то гуси, и гудит какая-то техника.

Вот так. Рядом умирает человек, а им весело. Людское равнодушие бич современного общества.

И я даже рукой не пошевелила бы, правда, но вдруг понимаю, что очень хочу в туалет. Перевернувшись на бок и подтянув колени к груди, терплю еще полчаса, а затем мне приходится встать и выйти из пристройки.

В этот момент мимо нее быстрым шагом идет девчонка примерно моего возраста. В бейсболке на голове и резиновых сапогах на ногах.

— Эмм... не подскажешь, где здесь санузел?

— Кто?.. — тормозит, хмурясь.

Быстро всю меня осматривает и хмурится еще сильнее.

— Туалет.

— Нужник?

— Туалет, — поправляю негромко.

— Нужник там, — показывает рукой за дом.

Ладно, пусть будет нужник.

— Покажешь?.. — прошу я.

— Пошли.

Я шагаю позади нее, отмечая, что синее трико с лампасами совершенно не сочетается с футболкой цвета мокрого песка. Если бы мы были подругами, я обязательно дала бы ей совет, как правильно сочетать цвета в одежде. Но ей не повезло — мы не подруги.