— Ну?..

Катя велосипед по тропке через полянку, Колька говорит все тише и тише.

— Пару лет назад по Бодунам ночами стала бегать огромная черная свинья.

— У Антоныча сбежала?

— Блин, Васька, не перебивай, а! — нервничает пацан, заметив мою скептичную улыбку.

— Прости.

— Так вот... — снова озирается, — Та свинья по чужим хозяйствам бегала и пила кровь молодых животных.

— Жуть какая! — ахаю, невольно поежившись, — А зачем?

— Откуда мне знать?!

— Что было дальше?

— Мужики стали на нее охотиться...

— Антоныч?..

— Не перебивай! — цедит Колька сквозь зубы, — Охотились целый месяц, пока не поймали ее в сети.

— Мать честная!

— Да! Хотели зарезать ее, но она, падла, сильная и ловкая оказалась!

— Бабка Валентина? — прижимаю ладонь ко рту.

— Да, заткнешься ты или нет?..

— Молчу...

— Говорят, семеро ее держали, но она все равно вырвалась. Один мужик успел только ухо ее отрезать.

— Господи!..

— Да-а-а!.. Рассказывают, она человеческим голосом орала. А на следующее утро нашу бабку Валентину с повязкой на голове увидали, — заканчивает Колька, — Вот так!

— Какие страсти! Коль, а почему ее из ружья не застрелили? Антоныч же охотник.

— Откуда мне знать? — застыв, снова оглядывается, словно та самая одноухая свинья за нами следом бежит, — Как думаешь, что она в сумке несла?

— Не знаю. Может, ромашек нарвала?..

— А может, — подается ко мне и шепчет на ухо, — Черепа с кладбища?

От зловещих ноток в голосе Кольки мои волосы встают дыбом. По телу проходит нерная дрожь.

— Тут где-то кладбище рядом?

— Да, вон там, — показывает рукой, — Под сопкой.

Господь милосердный — причитаю мысленно словами Людмилы. Что-то так домой захотелось!.. Василий, наверное, уже потерял меня.

— Ну, вот, — говорит его Превосходительство, останавливаясь на берегу речки, через которую переброшен хлипкий деревянный мостик.

Настолько ненадежный на вид, что я боюсь его так же сильно, как бабку — оборотня и ее сумку с черепами.

— Он выдержит? — спрашиваю, толкая ногой старую дощечку.

— Я по нему по двадцать раз каждый день на велике езжу. Выдерживает.

Врет, конечно, но я настроена решительно. В моих правилах доводить задуманное до конца, с какими бы трудностями и страхами не пришлось столкнуться. Я очень — очень смелая.

— Иди вперед, — подталкиваю Кольку на мостик без парапета.

Он бросает велосипед в высокую траву и, ловко балансируя на переходе шириной в три доски, быстро перебегает на другой берег.

— Давай, теперь ты! — кричит оттуда, махая рукой.

Я ступаю на мосток, делаю два шага и замираю.

— Иди, Вась, не смотри под ноги! — наставляет он.

— Он шатается!

— И? Речка по колено, — хохочет он, — Можешь ее вброд перейти!

Его слова успокаивают. Резко выдохнув два раза, я бросаюсь вперед, и уже через секунду оказываюсь на противоположном берегу.

Отдышавшись, иду за Колькой, прыгая с кочки на кочку к подножию сопки. Ноги устают задолго до того, как мы до нее добираемся. Дыхание сбивается.

— Нам сейчас, главное, деда Игната тут не встретить, — оглядывается на меня пацан.

— Тот, у кого яблоки вкусные?

— Ага...

— Он тоже сюда за интеренетом ходит? — спрашиваю, начиная подниматься в горку.

— Кто?.. Михалыч?.. — усмехается он, — У него, поди, даже телефона нет, — Поговаривают он ходит сюда, чтобы смотреть на Бублино, которая как раз за этой сопкой. Это его родная деревня.

— Почему он там не живет?

— Живет. Он туда на зиму перебирается. А в Бодунах только летом, потому что здесь у него яблоки вкуснее.

— А-а-а...

Останавливаюсь и скидываю тапку с правой ступни, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

— Черт!.. — выругиваюсь под нос.

С внутренней стороны у основания большого пальца алеет болезненное пятно.

— Натерла?

— Ага...

Смотрю вверх, а затем назад. Осталось всего чуть — чуть. Мое душевное спокойствие стоит этой мозоли, верно?..

Василина

— Сможешь идти? — хмурится Колька, склоняясь над моей ступней, — Вроде небольшая мозоль.

Я присаживаюсь на плоский камень и издаю мучительный стон. Мне сложно переносить боль. Я очень чувствительная, но сила духа и жажда знать правду все равно перевешивают. Я поднимусь на эту сопку, чего бы мне это не стоило.

— Я дойду, — смотрю наверх, — Я справлюсь.

— Может, подорожник приложить?

— Не надо, — отказываюсь сразу.

Я протягиваю руку, и Колька помогает мне подняться. Затем осторожно сую ногу в тапку и шагаю дальше.

— Подорожник, он от всех ран помогает.

— Мне нужны антисептик и пластырь, Коля, — проговариваю тихо, — Вряд ли подорожник сможет их заменить.

— Ну... как знаешь, — ведет плечом, — Твоя нога.

Продвижение вперед, в виду болезненности каждого шага, значительно замедляется. Я устала, мое дыхание сбито, кожа покрыта испариной.

— Главное, чтобы заражения крови не произошло, — продолжает он рассуждать, — Там и до гангрены недалеко.

— Замолчи!.. — прошу я.

Он идет вверх, не зная усталости. Размышляя вслух, размахивает руками.

— Хотя сейчас такие протезы делают, что...

— Коля!

Мозоль на моей ступне болит сильнее, и каждый шаг дается все тяжелее и тяжелее.

— Далеко еще? — спрашиваю спустя несколько минут.

— Почти пришли.

Я собираю всю свою волю в кулак и, страшно хромая, добираюсь таки до вершины. Падаю в траву и раскидываю руки.

Я это сделала!.. Я дошла! Я покорила свой Эверест! Все-таки я очень — очень целеустремленная!

От гордости за себя на глазах выступают слезы.

Колька, приложив ладонь ко лбу в виде козырька, смотрит вокруг. Я, немного отдышавшись, тоже поднимаюсь и едва не немею от видов, что открываются мне.

— Как красиво!

— Да!..

Бескрайние зеленые луга и перерезающие их многочисленные речки и ручьи. Рощицы и густой темно-зеленый лес вдали.

Бодуны с высоты птичьего полета кажутся россыпью пары десятков игрушечных домиков.

— В том озере купаются? — показываю пальцем на синюю, переливающуюся в лучах закатного солнца, водную гладь.

— Да! Можем сходить! И в Поганке купаются, но там вода холоднее и течение быстрое.

— Где? — кажется, что ослышалась.

— Поганка, — смеется Колька, — Это местные так реку называют.

— Почему Поганка? У нее что, нет официального названия?

— Есть. Херота.

— А-а-а... Ну, Поганка, так Поганка. Нормальное название.

Найдя камень побольше, я достаю телефон из кармана и присаживаюсь. Нагретый солнцем за день, он кажется удобнее любого, самого мягкого, кресла.

— Ну, что?.. Ловит? — спрашивает Колька, пытаясь заглянуть в экран моего Афони.

— Ловит, ага.

Неполная шкала, но, думаю, этого будет достаточно, чтобы выйти в интернет и узнать, как живут без меня мои друзья.

Первым делом захожу на страницу Рафаэля и проваливаюсь в водоворот развлечений, тусовок и вписок. Рафа у бассейна с пивом на крыше небоскреба, на вечеринке в загородном отеле в окружении парней и девиц, из которых я знаю только половину, в клубе с Мией и еще несколькими нашими друзьями. И ни одного совместного фото с горячо любимой бабушкой.

Не похоже, чтобы он скучал по мне. Сильно не похоже. В нашей переписке ни одного нового сообщения.

Почувствовав внезапно выросший в горле ком, растираю шею ладонью.

— Все нормально? — интересуется Колька, присев справа от меня на корточки.

— Пока ничего не ясно.

С этими словами я отправляюсь на странички наших с ним общих друзей. У братьев Соловьевых почти идентичные в ним фото, у Шпачека подробности того, как они гоняли ночью на своих спортивках, а вот на станице моей подруги Мии...

То, что я вижу в ее ленте, едва не заставляет меня заскулить от обиды. Танец в клубе, который никак нельзя назвать дружеским. Руки Мии обвивают шею Рафаэля, а его — ее необъятные булки. Лучше бы это была плоскозадая Махоркина!