Данилов выхватил лист и стал с нетерпением читать вполголоса вслух – так, чтобы Дарина тоже слышала:

Начиналось послание с даты – 10/VIII – 29 г. и места – Казарлыцкое урочище.

Далее шел текст:

Дорогой папочка! Пишет тебе твоя любящая дочка Лариса. Прежде всего спешу тебе сообщить, что у меня все хорошо, я жива-здорова. Я сильно загорела под горным алтайским солнцем (но не обгорела, как ты боялся). Мы раскапываем один из курганов и нашли под землей много интересного. Что конкретно, я сейчас сказать не могу, но наш руководитель М. П. Земсков уверяет нас, что вещи эти будут со временем выставлены в музее и, возможно, даже в Эрмитаже. Пишу тебе также потому, что хочу сказать, что я о тебе почему-то очень беспокоюсь. Именно о тебе, потому что ты занимаешь видный пост в нашей советской стране. Ты всегда говорил и говоришь, что органы в СССР иногда применяют репрессивные меры по отношению к жуликам, растратчикам, бандитам, заговорщикам и контрреволюционерам, и это правильно. Но бывает ведь, наверное, что они все-таки ошибаются и арестовывают ни в чем не повинных людей? Потом выпускают, но сначала все-таки арестовывают? Знаешь, папочка, тут, говорят, очень сильное в смысле энерговолнового воздействия место, поэтому иногда людям даже снятся вещие сны. И мне был такой сон нехороший про тебя. Правда, он про далекое будущее, но я почему-то знаю точно дату: 1938 год. И как будто бы тебя, папулечка, арестовывают, сажают в машину и хотят подвергнуть репрессивному воздействию. Конечно, эта дата страшно далеко – но все-таки я волнуюсь. И, пожалуйста, хочу попросить тебя держаться подальше от твоего товарища по работе по имени Владимир Песочников. Мне явилось в моем видении, что он предаст тебя. Я, конечно, понимаю, что сны – это ерунда, идеализм и мистика и верить им ни в коем случае нельзя, но все равно мне за тебя боязно и опасливо. Как ты там, мой родной? Здоров ли? Все ли с тобой хорошо? Напиши мне, если у тебя будет время. Почту нам доставляют примерно раз в три дня, и твое письмо, наверное, меня еще застанет. Очень скучаю по тебе, как и по всем членам нашей семьи: маме, бабушке Калерии Вадимовне и маленькому Митяю. Любящая тебя дочка Лариса.

Дочитав, Данилов положил письмо на стол и вопросил:

– Можно я его сфотографирую?

– Если вам надо для статьи, пожалуйста.

Он достал телефон и быстренько щелкнул текст.

– А можно моя коллега Дарина поснимает вас?

– Ой, нет-нет, я сегодня не выспалась, на голове черт-те что. Давайте договоримся так: если вам будет очень надо, заснимете меня в другой раз.

«Журналист» не стал настаивать. Снова взялся выспрашивать:

– И все-таки больше никаких известий не поступило от Ларисы?

– Нет, нет, не было ничего.

– А это письмо? Оно у вас в архиве единственное осталось от исчезнувшей тетушки? А остальные послания?

– Больше ничего от нее не сохранилось.

– Никаких вещей? Безделушек? Ничего?

– Совершенно ничего.

– А письмо? Оно ведь отцу, Петру Ефремовичу, адресовано? Как оно в итоге у вас оказалось?

– Как мне мама потом рассказывала, когда отец исчез, она стала его бумаги просматривать. Вдруг какой-то намек найдется или след. Или компромат, который надо срочно уничтожить: не дай бог, с обыском придут. Вот она это письмо и нашла. И припрятала. Никому не показывала – до самого пятьдесят шестого года.

– А с обыском-то приходили?

– Нет! Мама говорила, что искали дедушку чисто формально.

– Может, тетушка ваша, Лариса Дороган – так же, как он? Тогда, в двадцать девятом году, тоже сбежала?

– Я себе тот же самый вопрос задавала. Но от чего ей-то надо было бежать? Двадцать девятый год совсем не тридцать шестой, и ничто ей тогда не угрожало.

– Может, мы не знаем всего?

– Может быть, может быть… Так я не понимаю: вы о ком собираетесь статью писать? О деде моем? Или о Ларисе?

– О деде? Нет. О нем много написано. Скорее, о Ларисе.

– Только не надо вот этого: «Зловещая тайна Казарлыцкого кургана! Куда сто лет назад пропала молодая женщина-археолог?»

– Нет, такого не будет. Это я вам обещаю, – с чистой совестью проговорил Данилов. – А скажите, у вас, случайно, Ларисиных фото не сохранилось?

– Всего одно-единственное. В составе семьи.

И она протянула «корреспонденту» современную отпечатанную фотокопию старой студийной карточки. На белом поле внизу значилась карандашная пометка: 1928 г. На фото запечатлена была семья: волевой мужчина лет сорока в гимнастерке, с залысинами, очень симпатичная дама лет тридцати пяти в белой блузке и двое детей: девушка лет восемнадцати и малыш двух-трех годиков в матроске.

– Вот они, вся семья Дороган. Прабабушка моя Калерия Вадимовна, видимо, сниматься не пожелала, дама она, как рассказывают, была характерная. А все остальные, значит, тут в сборе: дедушка мой беглый Петр Ефремович, бабушка Ксения Илларионовна и дети – Митяша, мой будущий папа, и Лариса.

– Мы переснимем?

– Не надо, можете забрать себе. Я для вас специально эту копию сделала. Это единственная оставшаяся фотография Ларисы, больше я нигде ее изображения найти не смогла.

Интервью закончилось, дама с достоинством пожала обоим «корреспондентам» руки.

Данилов распростился с Дариной: она осталась в заведении ждать (разумеется!) бизнес-такси, которое отвезет ее в Пулково.

– Надеюсь, на рейс в двадцать два тридцать успею.

А Данилов побежал на Лиговку: захватить в петренковской квартире Варю с малышом, распрощаться с Ольгой Николаевной и поспешить на «Красную стрелу» в Москву.

Варя и Данилов

Сборы были недолги.

Почему-то казалось – причем всем троим, Варе, Данилову и Дарине! – что лететь на Алтай надо срочно, сверхсрочно, молнией!

Казалось бы: если и оставалось там волшебное в любом виде, – ждало оно их почти сто лет и еще подождет.

Но нет: даже Варя говорила, что ехать следует прямо сейчас – или никогда.

Возможно, ведьма на нее морок наслала? Как и на Данилова? Хотя он на себе никакого воздействия со стороны не чувствовал.

Когда они возвращались из Северной Пальмиры в Москву, опять на «Красной стреле», в темноте ночного купе Варя ему прошептала: «Ты, пожалуйста, не гордись, что я тебя ревную к этой девице и потому одного с ней не отпускаю. Ни в Питер, ни теперь на Алтай. Дело не только в этом (хотя и в этом тоже). Я чувствую, что буду там очень нужна тебе – не знаю пока, зачем и почему».

А он спросил Варю про другое:

– Скажи, а мы Сеню с тобой завели в гостинице «Гельвеция»? Когда возвращались из Эстонии? Помнишь, я тогда Петренко в Кузнечном переулке наутро встретил? А он потом на Лиговке рассказал про Козлова, что тот натворил и сможет еще натворить?

– Мне кажется, да, – проговорила она, прижимаясь к нему. – Сенечка начался тогда.

– Но тогда не сходится. Ведь ты сказала, помню, под Новый год: беременность шесть недель. А возвращались мы из Таллина десятого сентября. Не сходится.

– Ну, что-то мне врачи приуменьшили, что-то я приврала. Главное, Сенечка точно родился через сорок недель, начиная с той даты.

Возвращение в ночном поезде в Москву, когда они лежали, обнявшись, на одной полке, – а Сенька мирно дрых на соседней за защитным бортиком, – почему-то очень запомнилось Данилову.

Как и вечер в Питере, когда они успели немного погулять, взявшись за руки, только вдвоем.

Давно подобного не было – после рождения Сеньки ни разу.

Они под неугасимым солнцем белой ночи дошли тогда до Фонтанки.

Потом заглянули в магазин на Владимирском, купили Ольге Николаевне Петренко в подарок расписное блюдо от Императорского фарфорового завода для украшения кухни.

Однодневная, как в студенчестве, поездка в Северную столицу запомнилась, словно долгое и насыщенное путешествие.

А Варя вдобавок задание Петренко успела выполнить. Когда Данилов с ведьмочкой отправились на встречу с Евгенией Дмитриевной Дороган, она незаметно приныкала ее чашку, аккуратно положила в полиэтиленовый пакет и сунула в сумку.