– Ты подумала? – спрашивает отец, выдыхая дым. Говорят они вполголоса, но Варе на веранде слышно каждое слово.

– А у тебя есть какие-то сомнения? – так же полушепотом отвечает мама.

– Если честно, то есть, – снова отец. Голос его слегка растерян.

– В чем они заключаются?

– Ты понимаешь, если мы согласимся, то обеспечим себя на всю оставшуюся жизнь! И себя, и Варечку, и маму.

– Это если они выполнят свои обещания. – Голос матери полон скепсиса.

– А ты сомневаешься в том, что они будут точны?

– Еще как! – Мамин голос звучит безапелляционно. – Да я на девяносто девять процентов полагаю, Игоречек, что они нас попросту надуют.

– Мы можем обезопасить себя, – раздумчиво говорит отец. – К примеру, так: на время переходного периода я останусь здесь, в стране, чтобы уладить все формальности. Мы запросим, чтобы всю сумму дали авансом – причем с получением за границей. Ты выезжаешь за кордон, забираешь там деньги и кладешь их на наш счет в банке. А я передаю им здесь все, чего они хотят и просят, – но только когда получу от тебя сигнал, что все в порядке.

– План, конечно, красивый, но мне почему-то кажется, что в итоге не сработает и мы оба окажемся в дураках.

– Почему не рискнуть?

– Но ты ж понимаешь, Игоречек, что это – дорога с односторонним движением и возврата к прошлому и обычной мирной жизни уже не будет?

Голос отца чуть дрогнул.

– Но ради того, чтобы обеспечить тебя, и Варю, и маму… И чтобы вы ни в чем не нуждались, я готов…

– Готов пойти на это? Ради поганых денег? А честное имя? Четверть века беспорочной службы?

– А один миллион долларов наличными? – в тон маме вопрошает отец. – И то, что наша семья никогда больше не будет нуждаться? Тебе не придется больше бегать по рынку, выбирая «ножки Буша» подешевле?

– А ты за какой-то паршивый миллион – хотя бы и долларов – отдашь этим шаромыжникам твою самую любимую технологию?

– Все равно они до нее доберутся. С нами или без нас.

– Так пусть она не достается никому! Разбей ее! Уничтожь! Человечеству еще рано давать ее в руки! Оно не сумеет распорядиться! Тем более у нас в стране. А тем паче сейчас, когда к власти пришли настоящие стервецы и прохиндеи!

– Но ведь и у нас в стране имеются сдержки и ограничения… Независимый парламент, пресса…

– Ты хоть сам слышишь, о чем ты говоришь? – с нескрываемой иронией произносит мама. – Чем тебе сможет помочь твой парламент и твоя пресса?

– В качестве гарантий против дальнейших злоупотреблений можно широко распубликовать и в наших, и в иностранных научных журналах все подходы и результаты.

– Дорогой мой, не забывай: работа велась в «почтовом ящике», закрытом институте, под высшим грифом секретности. Опубликуешь ее – угодишь в тюрьму как изменник Родины. На двадцать пять лет. И меня за собой утащишь.

Сигаретки докурились, дымок перестал идти. Варя тогда (сейчас, через тридцать лет, вспомнила), в ту ночь, лежа на темной веранде, гордилась своими родителями. Они не пошли на грязную сделку, предпочли не брать большие деньги, сохранить свои имена в чистоте.

Но почему!? Почему она напрочь забыла тот давний разговор? Ведь он настолько важен для семьи!

Наверное, думала Варя исподволь в своем сегодняшнем гипнотическом забытьи, потому, что вскоре после той ночной беседы родителей не стало – может, на следующий день? И то ужасное событие выжгло, словно ядерным взрывом, всю ее память?

А тогда папа еще раз переспросил:

– Так что же мне завтра сказать?

Мамин молодой голос звучал решительно:

– Категорически отказать. А потом ликвидировать, к богу в рай, все наработки, да так, чтобы концов никаких не осталось, даже следы нашей работы уничтожить.

– Мы не пожалеем?

– Нет, не пожалеем.

«И они не пожалели, – подумала Варя, просыпаясь, – потому что не успели. Очень скоро их просто не стало».

Наши дни

– Ты вспомнила?

– Да. Все, до словечка.

– Расскажи.

– Нет. Я лучше запишу.

Варя отправилась в отцовский кабинет, который стал ее вотчиной, и как можно более подробно записала все, о чем той ночью говорили мама с папой, включая интонации, паузы, нюансы, – бог его знает, что в итоге окажется важным.

А когда закончила, вернулась к Данилову. Он лежал в спальне, читал что-то в компьютере. Валя заглянула на страницу – научный журнал, по-английски.

– Давай еще повспоминаем? – попросила она.

И вот что ей всегда нравилось в Алексее – нет, не так, за что она его всегда любила, – он немедленно откликался на ее просьбы. Не начинал нудить, как иные парни, что устал, или ему тяжело, или он не в настроении – если Варечка что-то попросила, для него это было святое. В лепешку разобьется, а сделает, что она хочет.

Вот и сейчас: без слов закрыл ноутбук, пошел вслед за ней в гостиную.

– Я хочу, чтобы ты вернул меня в день похорон. Пусть это будет больно, но там наверняка присутствовали многие сотрудники отцовского института. Они говорили: что-то – во всеуслышание, а что-то – между собой, и я тоже могла это слышать.

– Понял. Как ты скажешь. Сделаем.

Усадил на прежнее место, покрыл ноги пледом.

Август 1993 года

В день похорон стояла совершенно ужасная, осенняя погода: низкое небо, пронизывающий ледяной ветер, время от времени срывающийся мелкий, но свирепый дождь. Всем было ясно, что скоро осень. Варя думала: а зачем она вообще, эта осень, нужна ли хоть кому-то, а мне тем более!

Хоронили далеко от Москвы, на Безбородовском кладбище – зато близко и от Первушино, где располагался институт, и от родительской дачи. На аллее славы, с воинскими почестями: несли на подушечках отцовские ордена, и у мамы, хоть она и не была военнообязанной, тоже оказались две медали. Когда в могилы опустили гробы – отделение солдат вскинуло винтовки и трижды выпалило в небеса холостыми.

А до этого произносили какие-то речи – незнакомые люди, трое. Один из них в военной форме, с лампасами и тремя большими звездами на золотых погонах. Варя не запомнила и теперь не могла воспроизвести ничего путного из тех речей. Набор сверкающих, но бессмысленных фраз: «Верные своему долгу ученые… До последнего вздоха служили… Беззаветно и неуклонно… Смерть вырвала из наших рядов…» Тихо плакала бабушка, стоявшая рядом, как и многие женщины, работавшие с отцом.

Одна из них все время держалась рядом, подле бабули и Вари, и как бы присматривала за ними обеими, опекала. Теперь, в гипнотическом сне, девушка вспомнила ее фамилию-имя: та самая Оленька Огнёва, которой отец посвящал шуточные стихи. Она руководила целым направлением в его институте: «проектом номер 318».

Тогда, на взгляд тринадцатилетней Вари, ее окружали одни взрослые. Но кого-то она для себя определяла просто как «дяденек» и «тетенек», а других – как «старых». Те трое, что произносили речи у отверстых могил, были, без сомнения, «старыми». А «тетя» Оля Огнёва – нет. Если глядеть нынешним взглядом выросшего человека, была она тогда довольно молодой – моложе сегодняшней Вари. Запомнились почему-то ее пластиковые серьги, химическая завивка, покрасневший от холода носик и красные от ветра руки. Дождь, хлеставший искоса, попадал ей в глаза и тек по щекам – под глазами у женщины расплывалась тушь. А может, то был не дождь, а слезы.

И папу, и маму в институте любили.

Возможно, у Огнёвой то были первые похороны в жизни, и она пока не знала, что на тризну глаза лучше не красить. А может, не собиралась плакать, да все равно разрыдалась.

Потом все вместе отправились на поминки, на старом советском автобусе «ПАЗ», который пыхтел, хрустел сцеплением и скрипел дверями. Ехали долго, по пути остановились у метро «Щелковская», и кое-кто, не самые близкие, вышли. Осталась Огнёва и другие – в основном мужчины. В автобусе никто ни о чем не говорил, разве что о чем-то совсем житейском – все грустно качались на сиденьях, не глядя друг на друга.