Техник, тем временем, развязал пилоту рот и ноги. Сводил до ветру, покормил с ложечки. Тот больше не кричал, не рвался. Впал в глубокую апатию, почти прострацию. Ничего не говорил, не отвечал ни на какие вопросы, даже самые простые.

Костер догорел. Вертолетчикам ничего не оставалось делать, как залезть вдвоем во второй спальник – иначе бы закоченели.

Варя с Даниловым к тому моменту давно спали. Где только не соприкасались друг с другом их тела, немедленно в них рождался отклик. Но сейчас опять – как в той же самой палатке на берегу южной речки – они не могли дать себе волю. Да и вымотаны оба были безмерно. Поэтому просто обнялись и погрузились в глубокий сон. И никому ничего не снилось.

…Утром их разбудил стрекот вертолетных винтов. Отчего-то он казался ужасно громким, и двигателей вроде бы слышалось не один, а целых два. Данилов, чертыхаясь, вылез сперва из спальника, а после из палатки.

– Что там? – крикнула изнутри Варя.

– Ты не поверишь, милая, – сказал он внезапно севшим, но делано веселым голосом. – Кажется, нас арестовывать летят.

За ними прибыли два вертолета, и не пижонские штатовские «Робинсоны», а старые добрые «Ми-восьмые». Из каждого выпрыгнуло по восемь человек, на одного арестованного по четыре спецназовца в масках и с укороченными «калашами», да еще опера в штатском и с пистолетами. Заставили выйти из палатки, уложили всех четверых на землю. Варя, правда, разорялась:

– Вы не имеете права! Что вы делаете?! Я майор тайной полиции! Позвоните немедленно моему начальству!

На это дородный мужик с седым ежиком – очевидно, командующий операцией, – вытащил из кобуры скрытого ношения свой пистолет и приставил ей к виску:

– А ну закрой пасть, сучья душа, а то застрелю!

Ведь вчера Сухотин обмолвился Кротовину, что с вертолетчиками следует обращаться бережно. А про москвичей ничего такого не сказал. Однако люди такого полета, как Павел Андреич, ни слова не молвят просто так! Вот и понял Кротовин, что столичных штучек можно маленько попрессовать. Поэтому он девчонке от души въехал вдобавок по ребрам. Тут ее дружок взвился – ну, и ему досталось. Следовательно, ничего не оставалось москвичам, кроме как заткнуться.

Потом все тоже происходило быстро. Арестованных грубо раздели. Прошерстили белье, штаны и куртки, кинули назад, позволили одеться. Потом защелкнули наручники – за спиной, больно. Пошвыряли вещи в рюкзаки и палатку собрали. Разворошили даже мирное кострище. Что искали, непонятно, но проследили, чтоб ни одной вещички не осталось.

Ему помогли влезть в вертолет. Наручники не сняли, положили боком на скамью. Не допрашивали и ничего не вызнавали. Здесь же везли пилота, но тот по-прежнему пребывал в глубокой прострации. Варю, видимо, доставляли другим бортом. Больше он ее на яранской земле не видел.

После перелета – очевидно, в Яранск – геликоптер опустился на краю гражданского аэродрома, того самого, на который они вчера прилетели с Варей из Москвы. Двое в штатском перецепили его наручники спереди, даже рук не дали размять. Помогли выбраться из вертолета. Усадили в видавшую виды «Волгу», сели по обе стороны. Довезли по летному полю метров двести до пассажирского самолета, что стоял с приставленным трапом и милой бортпроводницей наверху. Перед тем как вынуть Алексея из машины, первый чекист, по возрасту и стати старший, угрожающе молвил:

– Попытаешься бежать или будешь бузить, словишь пулю без разговоров, понял? – Вынул из-за пазухи пистолет, приставил его к боку Данилова. Они так и из машины вышли, и по трапу поднялись: сначала первый опер, затем Алексей, потом второй с пистолетом, прикрытым, для блезиру, сверху курткой. Когда поднимались по трапу, ствол красноречиво упирался Данилову в поясницу. «Вероятно, – усмехнулся про себя молодой человек, – где-то в моем личном деле стоит пометка: склонен к побегу», – и был недалек от истины.

Оба конвоира летели вместе с ним, и втроем они заняли все первые кресла в бизнес-классе. Ирония судьбы: Данилов в «бизнесе» даже на гастроли не летал, считал чрезмерной роскошью. И вот теперь, арестованный, сподобился.

Стюардесса объявила, что самолет следует до Москвы.

Ее везли другим самолетом, тоже «бизнесом», но с меньшими предосторожностями, чем Данилова. Конвоиров было также двое, но пистолетов они не доставали и наручники в полете расцепили. Даже дали поесть и кофе выпить. А перед посадкой «браслеты» надели, по трапу раньше всех пассажиров вывели, посадили в микроавтобус, подкативший прямо к трапу, и куда-то повезли. А куда, она не знала, потому что окон в той части автобуса, где она находилась, предусмотрено не было.

Столица встретила их, судя по гулу двигателей и скорости движения, пробками. Впрочем, иногда микроавтобус крякал или включал сирену, и тогда движение ускорялось. Наконец, после долгого и мучительного – как всегда в Москве – переезда, они куда-то прибыли. Дверцы автобуса раскрылись, ей помогли выбраться, что не так-то удобно в наручниках, а потом быстро ввели в какой-то дом. За те три-четыре секунды, что Варя находилась на улице, она успела вдохнуть воздух (довольно чистый, загородный), бросить взгляд и оценить: они на пороге особняка – скорее всего, госдачи, потому что на углу дома маячит охранник и вдалеке, возле уродливого бетонного забора, – еще один. Ее ввели внутрь и быстро протащили по коридору, и уверенность, что ее доставили на чью-то официальную дачу, только окрепла: в частных домах нет столь безликих пространств, и не стелют под ноги ковровую дорожку с латунными держалками. Конвоировали ее люди в штатском – тоже двое, один впереди, один сзади, – но не те, что везли из Яранска. Наконец они вошли в приемную, довольно державного вида, со столом и местом для секретаря – однако теперь пустующим. Перед дверью первый вертухай скомандовал: «Руки!» – она протянула, он расстегнул «браслеты», а потом распахнул перед ней двери, ведущие в кабинет – одну, а сразу за ней вторую.

Варя вошла в кабинет, большой и унылый, как роман, получивший литературную премию. В дальнем углу, за огромным полированным столом, сидел и быстро просматривал какие-то бумаги человек с державной лепкой лица. Девушка за телевизионными новостями особо не следила, но хозяина узнала: то был, как считалось, четвертый-пятый человек по влиятельности в стране, заместитель главкома Совета национальной обороны, звали его Павел Андреевич Сухотин, и был он, если судить по двум-трем обмолвкам Петренко, не кем иным, как куратором их комиссии.

Наконец хозяин отвлекся от бумаг и скомандовал:

– Подойди, – звук и интонация его голоса были такими, что хотелось слушаться. Больше того, трудно было ослушаться. И вместо жалоб и пеней, почему ее схватили и доставили сюда в наручниках, Варя молча приблизилась к столу. И тогда хозяин тихо-тихо спросил: – Ты присягу давала? – И, не оставляя времени ответить, продолжил: – Ты знаешь, что в военное время тебя бы расстреляли на месте? Как дезертира и предателя Родины?!

Невозможно было объяснить ему, что она (в ее понимании) спасала Родину – и, возможно, все человечество.

– Так что благодари бога, что у нас пока не война. И тебя всего лишь разжалуют, майор Кононова, и предадут суду военного трибунала.

– За что? – пискнула она. Голос изменил ей и прозвучал, к сожалению, довольно жалко.

– Раз – разглашение гостайны. Два – самовольное оставление места службы. Наконец, госизмена. По совокупности получишь лет пятнадцать строгого режима, с конфискацией имущества. Вернешься из колонии старухой, без единого зуба, с туберкулезом и сифилисом. И полюбовника твоего посадим – как его там, – он заглянул в бумагу перед собой, – гражданина Данилова.

– Его-то за что? – пробормотала она.

– Найдем, за что, можешь не сомневаться. Полный букет экономических статей наберем, от заведомо ложной рекламы до лжепредпринимательства и уклонения от уплаты налогов. Не говоря о том, что он контактировал с установленным сотрудником западной спецслужбы. А ты? Ты через Данилова передавала секретные сведения оборонного характера американскому агенту Макнелли?