– Он больше не в коме.

Челюсть Менно отвисла, потом он сказал, очень тихо:

– Ох. – Затем, после паузы: – Когда он умер?

– Он не умер, – объяснил я, – но он больше не в коме. Он очнулся.

– Господи, правда?

– Он не помнит, что ты с ним сделал.

– Ты собираешься ему сказать? – обеспокоенно спросил Менно.

– Он имеет право знать.

– Дилемма заключённого, падаван. Не уклоняйся.

– Что?

– Ты говоришь Тревису, что я сделал с ним, а я говорю полиции, что ты сделал с Домиником Адлером. У преступной халатности есть срок давности; у убийства – нет. Единственный беспроигрышный сценарий – мы оба продолжаем молчать.

Мне не нравится, когда меня подталкивают к решению.

– Меня оправдают, – сказал я. – Я в тот момент находился в состоянии умственного расстройства – из-за тебя.

Обсидиановые выпуклости очков Менно уставились на меня.

– Оправдают, как Девина Беккера?

Я шумно выдохнул.

– Слушай, падаван, слушай! Ты знаешь, что ставки выше, чем судьба одного из нас. Если начнут копать – если правда о том, что мы с Домиником тогда узнали…

– Да?

– Рабство, работорговля, пушечное мясо, эксперименты над людьми, даже сраный сойлент грин[1448] – всё это будет лишь началом того, что станет с миром, если он узнает о существовании бесчисленных философских зомби, у которых на самом деле нет никаких чувств.

Он был прав. Четыре миллиарда эф-зэ, два миллиарда психопатов и всего один миллиард «быстрых». Идеальный рецепт эксплуатации.

– Я должен знать, – сказал я. – У Доминика Адлера был внутренний голос?

– Вот видишь! – ликующе воскликнул Менно. – Даже ты попал в эту ловушку. Если у него не было внутреннего голоса, то ты больше не на крючке, так? Да, ты… прекратил его существование, но это ведь ничего не значит, верно? – Сделал паузу, давая мне переварить сказанное. – Однако прости, но для тебя нет волшебной карты для выхода из тюрьмы: у Дома был внутренний голос, я видел это на осциллоскопе, когда мы тестировали оборудование. – Пауза, совсем короткая, затем снова тихим голосом моего старого наставника: – А вот имелась ли у него при этом совесть…

– Да?

– А ты сам как думаешь? Он заставлял меня продолжать эксперименты даже после того, как ты потерял сознание. Ему, похоже, было совершенно наплевать на то, что случилось с тобой или Тревисом Гуроном.

– Значит, психопат, – сказал я. Менно был прав: я, вероятно, смогу жить, имея на совести жизнь эф-зэ, однако даже психопат обладает сознанием в полной мере: все аргументы против смертной казни Девина Беккера применимы и к Доминику Адлеру.

И, несмотря на это, я сломал ему шею.

Судья.

Присяжные.

И палач.

Конечно, я был психопатом, когда совершил это, пусть паралимбическим, а не квантовым, до тех пор, пока…

…пока Менно своими шайбами не ввёл меня в краткосрочную кому и я не упал на пол лаборатории, чтобы очнуться…

…чтобы очнуться, как позже Тревис Гурон, не в моём прежнем состоянии, а…

…а поднявшись на один уровень вверх.

Я пришёл в себя в наихудшем возможном состоянии: Q2 с амигдальными повреждениями – квантовый психопат и паралимбический психопат, объединённые в одном человеке, внезапно обретшем сознание после шести месяцев отключки. Да уж, для такого монстра выдавить кому-то глаза – раз плюнуть. А после этого…

Но не было никакого после – по крайней мере для квантового психопата. Менно практически сразу снова ввёл меня в кому, а когда я очнулся 2 июля 2001 года, я снова поднялся на один уровень, став полностью осознающим себя индивидом с совестью – и эта совесть, этот внутренний голос, сумел подавить всё, к чему побуждал меня мой повреждённый лазерами мозг.

Так же как подавлял сейчас желание удавить Менно Уоркентина за то, что он сотворил со мной, – и за то, что причинённый им вред заставил сотворить меня.

Я не планировал возвращаться в Саскатун ещё несколько дней, но мне нужно было увидеть Кайлу, так что я попросил ассистента провести занятия в среду и четверг вместо меня.

Моя машина, которую наконец отремонтировали, была у Кайлы – она забрала её из мастерской. Это означало, что наилучший способ добраться до Саскатуна – самолёт, и, к моему удовольствию, это была первая хорошая новость за много дней – мне удалось приобрести билет в один конец всего за триста долларов; я ожидал, что билет на день вылета обойдётся мне существенно дороже.

Я позвонил Кайле и сообщил, что вылетаю. Полёт занял совсем немного времени, так что мне не пришлось выходить в туалет – и слава богу, потому что мне досталось место у иллюминатора, а я терпеть не могу просить людей встать, чтобы я мог выйти. Когда самолёт сел, Кайла ещё была на работе, но, поскольку, собственно, рабочий день уже кончился, я чувствовал себя вправе сразу поехать на синхротрон; Райан была с Ребеккой и Тревисом, и последнее, чего бы мне сейчас хотелось, – оказаться одному в пустом доме.

Такси свернуло на бульвар Инноваций и покатило к зданию со стеклянным фасадом, в котором располагался «Источник Света», однако в сотне метров от подъездного кольца водитель остановился. Четыре машины полиции Саскатуна с включёнными мигалками преграждали дорогу. Я сказал таксисту подождать и вышел наружу. Ко мне подошёл полицейский в форме.

– Простите, сэр, – сказал он. – Внутрь никого не пускают.

Лишь в этот момент я заметил, что над нами кружит вертолёт.

– Там моя подруга. Что случилось?

– Там никого нет, – уточнил полицейский. – Здание эвакуировано.

– Что? Почему?

– Сообщение о бомбе.

Я вытащил телефон – и обнаружил, что он до сих пор в режиме полёта. Я переключил режим и коснулся иконки быстрого звонка Кайле.

– Джим, слава тебе господи, – сказала она. – Я пыталась тебе звонить, но… – следующие её слова потонули в сигнале информатора голосовой почты, – …примерно сорок минут назад.

– Ты в безопасности? Где ты?

– Дома.

– Еду туда, – сказал я и поспешил обратно к такси. Отъезжая, мы повстречали фургон сапёров.

Я приехал в Саскатун, потому что нуждался в утешении, после того что узнал с помощью Намбутири. Но как только я увидел Кайлу, вместо этого мне тут же захотелось утешить её. Я крепко обнял её прямо в дверном проёме, затем она отвела меня на кухню, где в стакане было что-то налито – янтарная жидкость с кубиками льда. Она сделала глоток, вздрогнула, потом махнула стаканом в сторону бара, предлагая мне что-нибудь себе налить. Вместо этого я открыл холодильник и достал банку пива.

– Почему бомба? – спросил я, вскрывая банку и выпуская наружу маленький фонтанчик пива.

– У нас в последнее время было много демонстраций протеста.

– С чего вдруг?

– Помнишь, как пикетировали Большой адронный коллайдер, потому что думали, что он может создать чёрную дыру? Какие-то тупоголовые идиоты вбили себе в голову, что здесь может произойти то же самое.

– А-а, – сказал я, качая головой.

– А у тебя как? Ты так неожиданно приехал – что случилось?

Я отхлебнул пива.

– Я знаю, что сделал тебе нечто ужасное в 2001-м, тебе и Дэну Суинсону – парню, который стал офтальмологом. Но сегодня я узнал, что совершил ещё худшие вещи. Специалист по проблемам памяти, с которым я работаю, помог мне их вспомнить.

Я ожидал вопроса «Какие вещи?» – очевидно, это был бы мой первый вопрос. Однако она лишь покрутила свой бокал – кубики льда зазвенели о его стенки – и сказала, глядя куда-то мимо меня:

– Мы все совершали поступки, которыми не гордимся. Не важно, кем мы были; важно, кто мы есть.

– Да, но…

– Ты тогда был не в себе в самом буквальном смысле слова. Ты не был кем-то. Лишь философским зомби.

– Большую часть времени да, но…

– Да?

– Но в конце июня Менно снова вырубил меня, и я очнулся как психопат Q2 – настоящий психопат, – и потом я… я…